— Килиманджаро!
Суджи, правой рукой придерживая баранку, левой указывает на точку за лобовым стеклом. Мы изо всех сил напрягаем зрение, но только через пару минут нам удается различить далеко впереди, почти у горизонта, очертания величественной снежной вершины, возвышающейся над небольшой грядой плотных облаков. Вот она, «крыша Африки», шестикилометровой высоты гора, с давних пор влекущая к себе миллионы туристов со всего мира, завораживающая своей красотой. Я смотрю на вырастающий перед нами вулкан, на зеленую саванну, расстилающуюся по обе стороны дороги, и с трудом верится, что еще всего два дня назад мы были в серой пасмурной Москве, пятый месяц находящейся в цепких объятиях промозглой осенней погоды. Сейчас над головой пылает горячее экваториальное солнце, вокруг — экзотическая африканская растительность, чудеса на каждом шагу. Наш маленький экипаж приближается к первому пункту назначения — национальному парку Амбосели. Суджи, наш водитель, гид и ангел-хранитель на ближайшие шесть дней, жмет на педаль и жует мятные конфеты, купленные у мальчишки-торговца в одном из поселков. Очень полный, даже грузный, несмотря на свои сорок лет, этот мулат производит впечатление опытного водителя. Мое внимание привлекают причудливые и довольно высокие, до полутора метров, «замки» из краснозема, которые то и дело возникают справа и слева от шоссе.
— Термитники, — коротко сообщает Суджи.
В течение нескольких минут мы проезжаем мимо трех или четырех школ. Перед одноэтажными строениями толпятся ребятишки: видимо, перемена. Я поражаюсь пестроте униформы. В каждом образовательном учреждении установлен свой стандарт школьной формы, причем одежда на детях обязательно очень яркая, насыщенных тонов, например, красная юбка и зеленая блузка либо синяя куртка и желтые штаны. Еще не доезжая до парка, нам начинают попадаться различные животные. Суджи останавливается, поднимает крышу микроавтобуса, и мы, встав в полный рост, прямо во время езды разглядываем зебр, газелей, антилоп гну, пасущихся на зеленых лужайках и время от времени перебегающих дорогу. Размещаемся в лодже «Амбосели Серена». Лодж — отель, состоящий из множества маленьких домиков-бунгало. Вся округа заросла «комнатными» растениями: кактусы, фикусы размером с телеграфный столб. Сразу же замечаю обезьянок: прыгают по газону за окошком нашего домика. Отодвигаем обе «балконные» двери: стеклянную и раму с противомоскитной сеткой. Начинаем подкармливать обезьян мандаринами. Из рук пищу они не берут, боятся. Стремительно подбегают, хватают дольку со столика, не сводя с нас быстрых настороженных глаз, затем отпрыгивают на безопасное расстояние и только там вкушают наши подношения. Я случайно наступаю на кончик длиннющего хвоста одной из мартышек. В ответ — душераздирающие визги и столь явное проявление агрессии, что я спешу ретироваться внутрь помещения, от греха подальше. Вечером выезжаем из лоджа на сафари. Сафари! От одного этого слова сразу ощущаешь себя этаким бравым охотником из рассказов Хемингуэя, бесстрашным победителем львов. Современное гейм-сафари, конечно, сильно отличается от того, хемингуэевского, — однако определенный элемент азарта сохраняется и в сафари двадцать первого века. Едем по саванне: кругом трава-трава-трава, кое-где одинокое деревце или кустики. Найти животных в этой степи не всегда легко. Они гуляют сами по себе и не спешат показаться любопытным туристам. Многое зависит от твоей «лаки» (удачи), вернее, от удачи и расторопности гида-водителя. Шофёр у нас просто «золотой». Глаз-алмаз. Только взглянул в боковое стекло — уже что-то заметил. Показывает:
— Мэни-мэни элефантс.
На всех парах мчимся к слоновьему стаду. Останавливаемся неподалеку от «сосисочного дерева» (Sausage tree): с ветвей свисают большие продолговатые стручки. Суджи глушит мотор. Обычно слоны держатся семьями: несколько взрослых и малыши. Но сейчас их больше сотни: собрались, чтобы всем вместе идти на возвышенность. В горах теплее, поэтому слоны каждый вечер отправляются туда ночевать. Вереница животных растягивается на два-три километра. Суджи довольно крякает. Он заехал с солнечной стороны, фотографии получатся отличные: несколько слонов и Килиманджаро на заднем плане. Обращаю внимание на двух молодых самцов, которые отстали от общей группы. Они расходятся в стороны, поднимают хоботы, затем набегают друг на друга и сталкиваются бивнями. Стук разносится на всю округу. Третий слон, остановившийся неподалёку, спокойно наблюдает за поединком, — секундант.
— Поехали? — спрашивает Суджи по-русски. Это единственное слово в нашем языке, которое он знает.
— Ндио, Суджи, поле-поле, — отвечаю я (уже успел запомнить несколько слов на суахили). — Поехали потихоньку.
Суджи смеется. В Кении два официальных языка: английский и суахили, причем ни один из них не является родным для большинства населения страны. Пестрый этнический ковер этого восточноафриканского государства соткан более чем из сорока народностей (кикуйю, лухья, масаи и др.), у каждой из которых есть свой язык.
Я уже давно заметил, что мы в парке не одни. Туристов пруд пруди, — и все на таких же «Ниссанах» с поднятым верхом. Суджи постоянно переговаривается с другими водителями, устно и по рации. Вдруг он получает какое-то важное сообщение, — несемся во весь дух по разбитой грунтовке. Подъезжаем к скоплению белых машин. Удача сопутствует нам: недалеко от дороги вижу пару гепардов. Один из них только что поймал какую-то добычу (кролика?): вся морда вымазана в крови. Несколько минут гепарды лежат на месте, затем встают и уходят вглубь саванны. Поджарые тела, легкие пружинистые движения. Наш туристический маршрут по национальным паркам Кении называется «По следам гепарда», поэтому одну из основных целей путешествия можно считать достигнутой.
Еще по пути в Амбосели мы видели несколько людей, завернутых в броские цветастые покрывала. Масаи. Большая часть населения Кении европеизировалась, ходит в «цивильной» одежде, живет в городах и на фермах. А часть людей, как например, масаи, продолжает жить по заветам предков и ни к каким благам цивилизации прикасаться не желает. Масаи ведут кочевой образ жизни, пасут стада коров, овец и коз, питаются мясом и молоком. Перед употреблением молоко смешивают с кровью животных: могут «нацедить» немного крови прямо из живой коровы, а потом просто залепят ранку чем-нибудь. И вот мы в деревне масаев. Нашим гидом по данному памятнику африканского зодчества становится двадцатипятилетний юноша по имени Джулиус (позже выяснилось, что он является вождем этого масайского сообщества). Встречают нас масаи национальным свадебным танцем. Заключается он в следующем: все женихи выходят вперёд и изо всех сил прыгают вверх: кто выше. Самый лучший «попрыгунчик» достоин жениться на прекрасной даме (предварительно заплатив калым в 15 коров семье невесты).
Джулиус одет в яркую полосатую «хламиду», на плечах — фиолетовая накидка. В руке у вождя длинная деревянная палка. Ни один из масаев никогда не выходит за пределы деревни без оружия: дикие звери здесь на каждом шагу. Утром скотину гонят на пастбище. Иногда на коров нападают львы, тогда масаи защищают свое стадо. Помимо палки они используют копье с длинным плоским наконечником, щит из коровьей кожи (эти два предмета изображены на государственном флаге Кении), а также дубинку и нож. Мы садимся в тени раскидистого дерева, и один из масаев показывает, как они добывают огонь. Берет специальную дощечку с отверстием, вставляет палочку, подкладывает сухой слоновий навоз и быстро-быстро трет палочку в ладонях. Примерно через полминуты от навоза начинает валить густой белый дым. По словам Джулиуса, таким образом они добывают огонь каждое утро, а потом разносят его по домам. В деревне около 70 домов, а живет здесь порядка 300 человек. Все дома сделаны из земли, смешанной с травой и коровьим навозом. По этой причине в деревне много мух, которые то и дело садятся на людей, — но масаи на мух ни малейшего внимания не обращают. Лепят такие землянки женщины, на постройку одного дома уходит две недели, а стоит он до 10 лет. Мы зашли в гости к Джулиусу. Очень низкое, тесное, темное помещение. В центре — очаг, слева — детская лежанка, справа — супружеское ложе. У нашего знакомого жена всего одна, но, в принципе, разрешено иметь сколько угодно жен — полигамия. Только у каждой жены обязательно должен быть свой дом. Муж может ночевать в домах своих жен по очереди.
Заходим в школу масаев. Около 20 детей самого разного возраста сидят за примитивными деревянными партами. В классе есть доска, мел, на стенке висит таблица с буквами. Детей обучают английскому языку, а также основам арифметики: 1+1, 2+2 и т.д. Джулиус начинает экзаменовать ребят по математике. Учиться детям очень нравится, все тянут руки, хотя ответы далеко не всегда даются правильные. Один босоногий малыш залезает прямо на парту и бойко «исполняет» английский алфавит на какой-то разудалый мотив. У масаев есть своя медицина: травы, корешки, цветы. Джулиус находит в поле плод наподобие огурца и убеждает меня, что это наилучшее средство от змеиного укуса. Сейчас змей нет, а во время сезона дождей их бывает очень много. У всех масаев, которые свитой ходят за нами по деревне, бросаются в глаза яркие серьги из бисера, разнообразные «фенечки» на запястьях. Размеры отверстий в ушах поражают воображение: у многих мочки оттянуты буквально до плеч. У кого-то отрезаны кусочки ушей, некоторым еще в детстве выжгли на щеках отметины каленым железом. Все это делается для того, чтобы отличаться от других. Все должны знать, что ты масай.
В Большой Рифтовой Долине расположено восемь озер, мы предпринимаем одночасовую прогулку на моторной лодке по озеру Найваша. Здесь обитает огромное количество птиц-рыболовов. Некоторые из них (White-necked сormorant) как раз сушат горло после удачной рыбалки. Уселись стаей на берегу небольшого островка, развернулись к ветру и быстро-быстро щелкают клювом. Бегемоты держатся кучками на мелководье: наружу торчит только верхняя часть морды. Любопытно, в бегемотьей семье всегда только один самец и много самок. Когда рождается детеныш мужского пола, папаша убивает сыночка, если только мать не спрячет его в прибрежных кустах. Любая возможность конкуренции пресекается на корню. Мы слишком близко подбираемся к одной из семеек, самец внезапно отрывается от группы и резко ускоряется в нашу сторону. Таким маневром бегемот хочет нас напугать, прогнать со своей территории, — что ему, в сущности, и удается.
При въезде в парк Накуру мы оказываемся в густом лиственном лесу. На ветвях чинно расселись бабуины, внизу щиплют травку крошечные дик-дики. Нам не везет с погодой: идет проливной дождь. Тем не менее, мы по достоинству оцениваем мощь и стать белых носорогов. Самое «неправдоподобное» животное из тех, что мы уже видели в Африке. Два причудливых рога над верхней губой вызывают в фантазии красочные сравнения с динозаврами-трицератопсами, и действительно, носорог очень напоминает динозавра из голливудских блокбастеров. Суджи вплотную подъезжает к одному из животных, и носорог очень забавно удирает от нас по полю, сверкая пятками.
В Масаи-Мара нашим плацдармом на двое суток становится лодж «Симба» (на суахили «лев»). Расположен он на берегу неширокой речушки, куда иногда приходят на водопой дикие звери. Вечером, во время ужина, наблюдаем в реке пару гиппопотамов: они играют и резвятся в свете прожекторов. Наутро встаем в 4-30, еще совсем темно. Бонифаций, с которым мы познакомились накануне вечером, отвозит нас к стартовой площадке воздушного шара. В корзине помещается 16 человек плюс капитан Майк. С высоты птичьего полета видим, как встает солнце над саванной. Наблюдаем несколько слоновьих семей, страусов и антилоп импала, причем то поднимаемся высоко вверх, то спускаемся до самой земли. Пилот показывает нам тропы бегемотов, которыми прорезана трава вблизи водоемов. Одна из слоних пугается нашего приближения: какая-то непонятная штуковина летит на нее прямо с неба. Самка растопырила уши, расставила бивни, слоненка собой загораживает. А папа-слон с другим сынком во всю прыть улепетывают к соседним к кустам. После приземления Бонифаций проводит небольшое сафари по окрестностям. Наносим визит в львиный прайд. Насчитываем целых двенадцать львиц с детенышами, — редкая удача увидеть столько хищников вместе. Сонные, вальяжные животные. Одна львица встанет, пройдет несколько шагов, ложится. Через минуту вторая поднимается с места, идет к первой, приветствует ее (как будто целуются), ложится рядышком. Вскоре уже все 12 перебрались на новое место. Неподалеку замечаем и «папу лиона» — спит на травке. Суджи громко «рычит» мотором, и лев просыпается. Смотрит на нас исподлобья. Гривастый, желтоглазый, мускулистый — настоящий царь зверей. Он лежит у самого колеса, так что нас разделяет не более двух метров. Обычно львы не обращают особого внимания на машины, и все-таки я чувствую неприятный холодок под сердцем: а ну как бросится?
На другой день Суджи довозит нас до Найроби, где мы кормим жирафов в специальном «жирафском» центре. Очень симпатичные животные: огромные влажные глаза, костяные рожки, поросшие шерстью, трехметровая пятнистая шея. Жирафы берут сухой корм прямо из рук, прикасаясь к пальцам длинным фиолетовым языком. Непередаваемое ощущение! Получив недюжинную порцию ярких впечатлений, собираемся в обратную дорогу. После суточного перелета февральская Москва встречает нас снегом и морозом. Через день после возвращения я открываю лыжный
http://paroshin.livejournal.com/36039.html
Небо.
Горы.
Небо.
Горы.
Необъятные просторы с недоступной высоты. Пашни в шахматном порядке, три зеленые палатки, две случайные черты. От колодца до колодца желтая дорога вьется, к ней приблизиться придется - вот деревья и кусты. Свист негромкий беззаботный, наш герой, не видный нам, движется бесповоротно. Кадры, в такт его шагам, шарят взглядом флегматичным по окрестностям, типичным в нашей средней полосе. Тут осина, там рябина, вот и клен во всей красе.
Зелень утешает зренье. Монотонное движенье даже лучше, чем покой, успокаивает память. Время мерится шагами. Чайки вьются над рекой. И в зеленой этой гамме...
- Стой.
Он стоит, а оператор, отделяясь от него, методично сводит в кадр вид героя своего. Незавидная картина: неопрятная щетина, второсортный маскхалат, выше меры запыленный. Взгляд излишне просветленный, неприятный чем-то взгляд.
Зритель видит дезертира, беглеца войны и мира, видит словно сквозь прицел. Впрочем, он покуда цел. И глухое стрекотанье аппарата за спиной - это словно обещанье, жизнь авансом в час длиной. Оттого он смотрит чисто, хоть не видит никого, что рукою сценариста сам Господь хранит его. Ну, обыщут, съездят в рожу, ну, поставят к стенке - все же, поразмыслив, не убьют. Он пойдет, точней, поедет к окончательной победе...
Впрочем, здесь не Голливуд. Рассуждением нехитрым нас с тобой не проведут.
Рожа.
Титры.
Рожа.
Титры.
Тучи по небу плывут.
2.
Наш герой допущен в банду на урезанных правах. Банда возит контрабанду - это знаем на словах. Кто не брезгует разбоем, отчисляет в общий фонд треть добычи. Двое-трое путешествуют на фронт, разживаясь там оружьем, камуфляжем и едой. Чужд вражде и двоедушью мир общины молодой.
Каждый здесь в огне пожарищ многократно выживал потому лишь, что товарищ его спину прикрывал. В темноте и слепоте мы будем долго прозябать... Есть у нас, однако, темы, что неловко развивать.
Мы ушли от киноряда - что ж, тут будет череда экспозиций то ли ада, то ли страшного суда. В ракурсе, однако, странном пусть их ловит объектив, параллельно за экраном легкий пусть звучит мотив.
Как вода течет по тверди, так и жизнь течет по смерти, и поток, не видный глазу, восстанавливает мир. Пусть непрочны стены храма, тут идет другая драма, то, что Гамлет видит сразу, ищет сослепу Шекспир.
Вечер.
Звезды.
Синий полог.
Пусть не Кубрик и не Поллак, а отечественный мастер снимет синий небосклон, чтоб дышал озоном он. Чтоб душа рвалась на части от беспочвенного счастья, чтоб кололи звезды глаз.
Наш герой не в первый раз в тень древесную отходит, там стоит и смотрит вдаль. Ностальгия, грусть, печаль - или что-то в том же роде.
Он стоит и смотрит. Боль отступает понемногу. Память больше не свербит. Оператор внемлет Богу. Ангел по небу летит. Смотрим - то ль на небо, то ль на кремнистую дорогу.
Тут подходит атаман, сто рублей ему в карман.
3.
- Табачку?
- Курить я бросил.
- Что так?
- Смысла в этом нет.
- Ну смотри. Наступит осень, наведет тут марафет. И одно у нас спасенье...
- Непрерывное куренье?
- Ты, я вижу, нигилист. А представь - стоишь в дозоре. Вой пурги и ветра свист. Вахта до зари, а зори тут, как звезды, далеки. Коченеют две руки, две ноги, лицо, два уха... Словом, можешь сосчитать. И становится так глухо на душе, твою, блин, мать! Тут, хоть пальцы плохо гнутся, хоть морзянкой зубы бьются, достаешь из закутка...
- Понимаю.
- Нет. Пока не попробуешь, не сможешь ты понять. Я испытал под огнем тебя. Ну что же, смелость - тоже капитал. Но не смелостью единой жив пожизненный солдат. Похлебай болотной тины, остуди на льдине зад. Простатиты, геморрои не выводят нас из строя. Нам и глист почти что брат.
- А в итоге?
- Что в итоге? Час пробьет - протянешь ноги. А какой еще итог? Как сказал однажды Блок, вечный бой. Покой нам только... да не снится он давно. Балерине снится полька, а сантехнику - говно. Если обратишь вниманье, то один, блин, то другой затрясет сквозь сон ногой, и сплошное бормотанье, то рычанье, то рыданье. Вот он, братец, вечный бой.
- Страшно.
- Страшно? Бог с тобой. Среди пламени и праха я искал в душе своей теплую крупицу страха, как письмо из-за морей. Означал бы миг испуга, что жива еще стезя...
- Дай мне закурить. Мне...
- Туго? То-то, друг. В бою без друга ну, практически, нельзя. Завтра сходим к федералам, а в четверг - к боевикам. В среду выходной. Авралы надоели старикам. Всех патронов не награбишь...
- И в себя не заберешь.
- Ловко шутишь ты, товарищ, тем, наверно, и хорош. Славно мы поговорили, а теперь пора поспать. Я пошел, а ты?
- В могиле буду вволю отдыхать.
- Снова шутишь?
- Нет, пожалуй.
- Если нет, тогда не балуй и об этом помолчи. Тут повалишься со стула - там получишь три отгула, а потом небесный чин даст тебе посмертный номер, так что жив ты или помер...
- И не выйдет соскочить?
- Там не выйдет, тут - попробуй. В добрый час. Но не особо полагайся на пейзаж. При дворе и на заставе - то оставят, то подставят; тут продашь - и там продашь.
- Я-то не продам.
- Я знаю. Нет таланта к торговству. Погляди, луна какая! видно камни и траву. Той тропинкой близко очень до Кривого арыка. В добрый час.
- Спокойной ночи. Может, встретимся.
- Пока.
4.
Ночи и дни коротки - как же возможно такое? Там, над шуршащей рекою, тают во мгле огоньки. Доски парома скрипят, слышится тихая ругань, звезды по Млечному кругу в медленном небе летят. Шлепает где-то весло, пахнет тревогой и тиной, мне уже надо идти, но, кажется, слишком светло.
Контуром черным камыш тщательно слишком очерчен, черным холстом небосвод сдвинут умеренно вдаль, жаворонок в трех шагах как-то нелепо доверчив, в теплой и мягкой воде вдруг отражается сталь.
Я отступаю на шаг в тень обессиленной ивы, только в глубокой тени мне удается дышать. Я укрываюсь в стволе, чтоб ни за что не смогли вы тело мое опознать, душу мою удержать.
Ибо становится мне тесной небес полусфера, звуки шагов Агасфера слышу в любой стороне. Время горит, как смола, и опадают свободно многия наши заботы, многия ваши дела.
Так повзрослевший отец в доме отца молодого видит бутылочек ряд, видит пеленок стопу. Жив еще каждый из нас. В звуках рождается слово. Что ж ты уходишь во мглу, прядь разминая на лбу?
В лифте, в стоячем гробу, пробуя опыт паденья, ты в зеркалах без зеркал равен себе на мгновенье. Но открывается дверь и загорается день, и растворяешься ты в спинах идущих людей...
5.
Он приедет туда, где прохладные улицы, где костел не сутулится, где в чешуйках вода. Где струится фонтан, опадая овалами, тает вспышками алыми против солнца каштан.
Здесь в небрежных кафе гонят кофе по-черному, здесь Сезанн и Моне дышат в каждом мазке, здесь излом кирпича веет зеленью сорною, крыши, шляпы, зонты отступают к реке.
Разгорается день. Запускается двигатель, и автобус цветной, необъятный, как мир, ловит солнце в стекло, держит фары навыкате, исчезая в пейзаже, в какой-то из дыр.
И не надо твердить, что сбежать невозможно от себя, ибо нету другого пути, как вводить и вводить - внутривенно, подкожно этот птичий базар, этот рай травести.
Так давай, уступи мне за детскую цену этот чудный станок для утюжки шнурков, этот миксер, ничто превращающий в пену, этот таймер с заводом на пару веков.
Отвлеки только взгляд от невнятной полоски между небом и гаснущим краем реки. Серпантин, а не серп, и не звезды, а блёстки пусть нащупает взгляд. Ты его отвлеки -
отвлеки, потому что татары и Рюрик, Киреевский, Фонвизин, Сперанский, стрельцы, ядовитые охра и кадмий и сурик, блядовитые дети и те же отцы, Аввакум с распальцовкой и Никон с братвою, царь с кошачьей башкой, граф с точеной косой, три разбитых бутылки с водою живою, тупорылый медведь с хитрожопой лисой, Дима Быков, Тимур - а иначе не выйдет, потому что, браток, по-другому нельзя, селезенка не знает, а печень не видит, потому что генсеки, татары, князья, пусть я так не хочу, а иначе не слышно.
Пусть иначе не слышно - я так не хочу. Что с того, что хомут упирается в дышло? Я не дышлом дышу. Я ученых учу.
Потому что закат и Георгий Иванов. И осталось одно - плюнуть в Сену с моста. Ты плыви, мой плевок, мимо башенных кранов, в океанские воды, в иные места...
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
