Он подошел к двери и протянул руку к домофону. Потом отдернул, словно обжегся о горячий утюг, и снова потянулся за новым ожогом…
Она смотрела на круглые настенные часы, висящие в коридоре еще со времен бабушки, которая умерла, оставив в наследство эту старенькую квартиру вместе с часами, швейной машиной «Зингер» и пышным буйством зелени на подоконниках. Бабушка была права: старыми девами не становятся, ими рождаются и, раз уж так сложилось, надо с этим смириться. Бабушка права, но где же взять на это силы...
Он надавил пухлым узловатым пальцем на кнопку дверного звонка. Как удачно выскочила из подъезда синеглазая девчушка с косичками! Она избавила его от сомнений, отперев дверь в неизвестность…
Она вздрогнула от трели звонка. Он пришел! Странно. Обычно все заканчивалось глухим и трусливым молчанием. Сколько бы она не звонила, не писала отчаянных писем, ответом была только мерзкая черная пустота. И вдруг сегодня он пришел. Она поправила невесомый шелк белой блузки, слегка коснулась прически и, машинально взглянув еще раз на круглые бабушкины часы, повернула защелку замка.
- Антонина Вячеславовна?
- Да.
- Сантехника вызывали?
Ее нервы натянулись тонкми струнами и беззвучно завибрировали в унисон с мыслями о еще возможном счастье. А он аккуратно снял ботинки, весело улыбнулся бабушкиному портрету и с кошачьей ловкостью проскользнул в ванную…
«Симпатичный», - подумала она.
«Твою мать!» - подумал он, глядя в ржавую чугунную ванну. Зажимая одной рукой нос от дикой, режущей глаза, вони, врач психиатрической скорой помощи Трушкин другой рукой вызывал по мобильнику санитаров, беззаботно куривших в машине. Антонина Вячеславовна давно была на учете, но похоже она перестала пить препараты и снова взялась за старое: ванна была полна трупов несчастных котят! Каждому она вырвала плоскогубцами все, что делало его самцом, и приборчиком для выжигания по дереву уничтожила глаза. Он вышел с профессиональной мимической маской на лице.
- Все в порядке? - хлопая тяжелыми накрашенными ресницами, поинтересовалась молодящаяся хозяйка, поправляя прическу.
- Да, сейчас еще помощник придет. Починим… - игриво хохотнул Трушкин, присаживаясь без разрешения на галошницу в коридоре, - Все сделаем в лучшем виде!
Чёрное небо стоит над Москвой.
Тянется дым из трубы.
Мне ли, как фабрике полуживой,
плату просить за труды?
Сам себе жертвенник, сам себе жрец
перлами речи родной
заворожённый ныряльщик и жнец
плевел, посеянных мной, —
я воскурю, воскурю фимиам,
я принесу-вознесу
жертву-хвалу, как валам, временам
в море, как соснам в лесу.
Залпы утиных и прочих охот
не повредят соловью.
Сам себе поп, сумасшедший приход
времени благословлю...
Это из детства прилив дурноты,
дяденек пьяных галдёж,
тётенек глупых расспросы — кем ты
станешь, когда подрастёшь?
Дымом обратным из неба Москвы,
снегом на Крымском мосту,
влажным клубком табака и травы
стану, когда подрасту.
За ухом зверя из моря треплю,
зверь мой, кровиночка, век;
мнимою близостью хвастать люблю,
маленький я человек.
Дымом до ветхозаветных ноздрей,
новозаветных ушей
словом дойти, заостриться острей
смерти при жизни умей.
(6 января 1997)
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
