Парадоксы великой французской литературы. НА КОНКУРС ПАРАДОКСОВ
Французы - это вам любой школьник скажет - ну, такие затейники, такие затейники - они лягушек едят и вечером, и утром, и даже вместо компоту их употребляют. А ещё они каждую свободную минуту на Эйфелевую башню лазают, и актёр у них только один имеется - Жерар Депардье - он у них играет королей, бунтующих крестьян, полицейских с тяжелым взглядом и писателя, который приехал в Россию в фильм Владимира Меньшова " Зависть богов".
А ещё французы - страшные путаники, они прямо на работе пьют дорогое французское шампанское, им же напиваются вдупель и в таком непотребном состоянии совершают промашки.
Недавно в одном французском издательстве приключилось просто страшное дело, что приключилось.
Один корректор по имени Луи ( а у французов других имен нет - только Луи и Шарль, а ежели в семье рождаются несколько мальчиков, то их уже нумировать начинают - Луи 2, Луи 25 и так далее) основательно упился и перепутал набор двух вещиц - Золушки и Пышки.
Причем, подлец эдакий, он быстро-быстро опять наборы соединил ( перепутанные вначале), и никто даже на первый взгляд не разобрался, что героиня с внешностью, формами и душой Пышки совершала все свои поступки под именем Золушка, и наоборот.
Единственное, из-за чего его смог разоблачить пытливый и проницательный французский скаут Луи-Шарль, - у Золушки в новой книге был размер Пышкиной ножки - в аккурат, сорок седьмой с половиной, а у Пышки - соответственно, тоже с половиной - но тридцать первый.
И юный этот мальчик написал в ихнюю газету - что-то вроде французской *Комсомольской правды* гневное и обличительное письмо, что он стянул из папиного сейфа, где папа хранит два миллиона франков наличными, платиновую зажигалку и фотографию его первой школьной любви в одних трусах, томик де ги Мопассана с рассказом *Пышка*, чтобы понять уже наконец - что же так усердно обличает великий французский писатель Мопассан и почему папа это обличение так же усердно прячет.
И что же мальчик там прочитал?
Даже писать неудобно, но правда жизни потребовала правды рассказа, и поэтому я вынуждена рассказать вам, дорогие читатели, ВСЁ...
Итак, в новой подлой версии великого произведения *Пышка*, едет по многострадальной французской земле скромный французский дилижанс, а в нем, как полагается, две монахини - французские и скромные, пастор с сухопарой женой и Пышка.
Пастор во время путешествия бросает масляные, как Рама, - а всем известно, что Рама маслянее масла, взгляды на Пышку, одетую очень вызывающе, ну, даже неудобно писать во что - сами, короче, знаете, как одеваются французские бэ.
Жена пастора сидит тихо и ничего никуда не бросает, у нее гастрит с утра обострился и еще проблемы наблюдаются с двенадцатиперстной кишкой.
А пастор-то и не знает, что на самом-то на деле перед ним... правильно, Золушка, только внешне смахивающая на Пышку.
Монахини тоже ничего не знают, но им как бы и не интересно, а жена пастора вообще о своем думает - о женском.
Едут они едут, очень кушать хочется.
Мопассан оставил возле Пышки, которая на самом деле Золушка, корзиночку с круассонами в бумажке, фуа-гра в баночке из-под маионеза и еще две тушки марсельских цыплят в гриле.
Пышка сначала никак не могла понять, откуда ж веет столь прелестный запах недавнего фуа-гра.
Правильно - откуда ей знать, это ж в дорогу собирала настоящая Пышка, Мопассановская, а не корректорская, с будуна перепутанная.
Но она видит, что на корзину никто не бросается, папа с мамой корзины не находятся, так она, не долго думая, провизию растребушила - это у нее с детства. Детство с мачехой - это тебе не лягушачьи лапки трескать, это как детдом со школой молодого французского бойца практически.
Сама она так деликатно крылышко марсельское умяла, фуа-гра полизала, и тут напала на нее задумчивость, что лакомиться всем этим излишеством - это как-то не по-французски получается, и раздала она снедь товарищам и товаркам - двум аутисткам-монахиням, козлу-пастору и его проблемной с точки зрения пищеварительного тракта супружнице.
Короче, снедь была умята, все вроде хорошо идет, как вдруг дилижанс останавливает английский офицер и говорит пассажирам противным захватническим голосом, что - ша, мол, дальше никто и никуда не едет, и хочет он-паскуда такой - пылкой и настоящей французской любви, про которую ему, похабно смеясь, рассказывали повар, конюх, жандарм и подвыпивший как-то не по-детски отец.
И в дилижансе каждый начинает думать, кто же может обеспечить врагу то, чего он так любознательно добивается.
Монахини отпали сразу, так как у них с любовью, а тем более - французской - не очень. Пастор - понятный коленкор - не по этой части. А пасторша лицом просветлела, сразу видно было, что не против, но ее захватчик сразу перевел на скамью запасных.
Так что с заметным преимуществом в соревновании победила Пышка, которую англичанин и поволок с гнусным умыслом в свою холостяцкую рум.
И тут ему Пышка и говорит - просто так говорит, тихо, от всей своей чистой и народной души: * Давай, говорит, соколик мой английский, я у тебя тут приберусь, а то у тебя тараканы бегают с ладонь, и пауки елозюют везде, размером с этих самых тараканов*.
И как размахнулась доморощенная Пышка, и как вычистила этому иноземцу и рум его, и диннер-рум, и ливинг-рум.
И чувствовал англичанин, как светлеет у него на душе, и захотелось ему сразу же, чтоб так было всегда, да, и вообще он понял простую французскую истину, что чистота - залог здоровья.
и берет он Пышку под локоток, и говорит ей проникновенно, что на самом деле - никакой он - не Том, и имя ему дали такое в английской контрразведке, чтоб специально запутывать врага, а зовут его скромно и благородно - Принс. И Принс - это его настоящее имя, по паспорту.
Взрыднула Пышка, упала Принсу на грудь, вышла за него замуж, а он, как порядочный человек, давай на ней жениться.
В общем, все так хорошо, что даже от умиления плакать хочется.
А с Пышкой, которая вдруг, по корректорскому дурному произволу, стала Золушкой, вообще непонятные вещи стали происходить.
Трудилась она, значит, трудилась в мачехином доме, но ей не привыкать - в заведении мамаши Жюли и не такое видеть приходилось - и после всех забот и хлопот попадает на бал.
Все чин чином, как полагается - оборки там, кружева, фильдеперсовые чулочки, и вокруг Принца бабьё увивается - все хотят, чтоб он свое особое принцевое внимание уделил, как вдруг....
Вдруг видит Принц милейшее создание - метра с пятьюдесятью сантиметрами ростом и сорок седьмого с половинкою размера ноги.
Обомлел тут Принц и говорит Золушке на ушко, мол, пойдёмте в беседку - будем стихи Бодлера читать и про Луи Арагона разговаривать.
Пошли они и пошли.
Приходят себе в беседку, и Золушка так ненавязчиво Принцу намекает, что она ему такое может показать, что ни один Луи ни с одним Арагоном не видывали.
И тут она ему, голубка, - и фелляцио продемонстрировала, и шесть на девять изобразила, и куннилингусу научила, и под закусь - фистингом припечатала.
А тут часы двенадцать бьют, Золушка наша ретировалась, как положено, и туфельку нежную, сорок этого самого размера и подзабыла.
Принц - в кручине, не забыть ему ту самую, из Кама-сутры, последнюю, которая на восемьдесят третьей странице...
И приказал он всем барышням детородного возраста объявиться перед ним, все пришли, одну даже на коляске привезли - она плохо слышала, бедная, не поняла, кому и куда надо идти.
И, конечно же, наш Принц нашел свою суженую, и не только по ножке, она ещё и язычком губки быстро-быстро облизывала.
Принц как этот язычок увидел, прямо вспотел, бедный, от предвкушения.
Kрасивая история, однако, жизненная...
А корректору тому выговор объявили, фельетон про него написали в газету - и поделом.
Нечего парадоксальным образом глумиться над французской нашей - над великой литературою.
Небо.
Горы.
Небо.
Горы.
Необъятные просторы с недоступной высоты. Пашни в шахматном порядке, три зеленые палатки, две случайные черты. От колодца до колодца желтая дорога вьется, к ней приблизиться придется - вот деревья и кусты. Свист негромкий беззаботный, наш герой, не видный нам, движется бесповоротно. Кадры, в такт его шагам, шарят взглядом флегматичным по окрестностям, типичным в нашей средней полосе. Тут осина, там рябина, вот и клен во всей красе.
Зелень утешает зренье. Монотонное движенье даже лучше, чем покой, успокаивает память. Время мерится шагами. Чайки вьются над рекой. И в зеленой этой гамме...
- Стой.
Он стоит, а оператор, отделяясь от него, методично сводит в кадр вид героя своего. Незавидная картина: неопрятная щетина, второсортный маскхалат, выше меры запыленный. Взгляд излишне просветленный, неприятный чем-то взгляд.
Зритель видит дезертира, беглеца войны и мира, видит словно сквозь прицел. Впрочем, он покуда цел. И глухое стрекотанье аппарата за спиной - это словно обещанье, жизнь авансом в час длиной. Оттого он смотрит чисто, хоть не видит никого, что рукою сценариста сам Господь хранит его. Ну, обыщут, съездят в рожу, ну, поставят к стенке - все же, поразмыслив, не убьют. Он пойдет, точней, поедет к окончательной победе...
Впрочем, здесь не Голливуд. Рассуждением нехитрым нас с тобой не проведут.
Рожа.
Титры.
Рожа.
Титры.
Тучи по небу плывут.
2.
Наш герой допущен в банду на урезанных правах. Банда возит контрабанду - это знаем на словах. Кто не брезгует разбоем, отчисляет в общий фонд треть добычи. Двое-трое путешествуют на фронт, разживаясь там оружьем, камуфляжем и едой. Чужд вражде и двоедушью мир общины молодой.
Каждый здесь в огне пожарищ многократно выживал потому лишь, что товарищ его спину прикрывал. В темноте и слепоте мы будем долго прозябать... Есть у нас, однако, темы, что неловко развивать.
Мы ушли от киноряда - что ж, тут будет череда экспозиций то ли ада, то ли страшного суда. В ракурсе, однако, странном пусть их ловит объектив, параллельно за экраном легкий пусть звучит мотив.
Как вода течет по тверди, так и жизнь течет по смерти, и поток, не видный глазу, восстанавливает мир. Пусть непрочны стены храма, тут идет другая драма, то, что Гамлет видит сразу, ищет сослепу Шекспир.
Вечер.
Звезды.
Синий полог.
Пусть не Кубрик и не Поллак, а отечественный мастер снимет синий небосклон, чтоб дышал озоном он. Чтоб душа рвалась на части от беспочвенного счастья, чтоб кололи звезды глаз.
Наш герой не в первый раз в тень древесную отходит, там стоит и смотрит вдаль. Ностальгия, грусть, печаль - или что-то в том же роде.
Он стоит и смотрит. Боль отступает понемногу. Память больше не свербит. Оператор внемлет Богу. Ангел по небу летит. Смотрим - то ль на небо, то ль на кремнистую дорогу.
Тут подходит атаман, сто рублей ему в карман.
3.
- Табачку?
- Курить я бросил.
- Что так?
- Смысла в этом нет.
- Ну смотри. Наступит осень, наведет тут марафет. И одно у нас спасенье...
- Непрерывное куренье?
- Ты, я вижу, нигилист. А представь - стоишь в дозоре. Вой пурги и ветра свист. Вахта до зари, а зори тут, как звезды, далеки. Коченеют две руки, две ноги, лицо, два уха... Словом, можешь сосчитать. И становится так глухо на душе, твою, блин, мать! Тут, хоть пальцы плохо гнутся, хоть морзянкой зубы бьются, достаешь из закутка...
- Понимаю.
- Нет. Пока не попробуешь, не сможешь ты понять. Я испытал под огнем тебя. Ну что же, смелость - тоже капитал. Но не смелостью единой жив пожизненный солдат. Похлебай болотной тины, остуди на льдине зад. Простатиты, геморрои не выводят нас из строя. Нам и глист почти что брат.
- А в итоге?
- Что в итоге? Час пробьет - протянешь ноги. А какой еще итог? Как сказал однажды Блок, вечный бой. Покой нам только... да не снится он давно. Балерине снится полька, а сантехнику - говно. Если обратишь вниманье, то один, блин, то другой затрясет сквозь сон ногой, и сплошное бормотанье, то рычанье, то рыданье. Вот он, братец, вечный бой.
- Страшно.
- Страшно? Бог с тобой. Среди пламени и праха я искал в душе своей теплую крупицу страха, как письмо из-за морей. Означал бы миг испуга, что жива еще стезя...
- Дай мне закурить. Мне...
- Туго? То-то, друг. В бою без друга ну, практически, нельзя. Завтра сходим к федералам, а в четверг - к боевикам. В среду выходной. Авралы надоели старикам. Всех патронов не награбишь...
- И в себя не заберешь.
- Ловко шутишь ты, товарищ, тем, наверно, и хорош. Славно мы поговорили, а теперь пора поспать. Я пошел, а ты?
- В могиле буду вволю отдыхать.
- Снова шутишь?
- Нет, пожалуй.
- Если нет, тогда не балуй и об этом помолчи. Тут повалишься со стула - там получишь три отгула, а потом небесный чин даст тебе посмертный номер, так что жив ты или помер...
- И не выйдет соскочить?
- Там не выйдет, тут - попробуй. В добрый час. Но не особо полагайся на пейзаж. При дворе и на заставе - то оставят, то подставят; тут продашь - и там продашь.
- Я-то не продам.
- Я знаю. Нет таланта к торговству. Погляди, луна какая! видно камни и траву. Той тропинкой близко очень до Кривого арыка. В добрый час.
- Спокойной ночи. Может, встретимся.
- Пока.
4.
Ночи и дни коротки - как же возможно такое? Там, над шуршащей рекою, тают во мгле огоньки. Доски парома скрипят, слышится тихая ругань, звезды по Млечному кругу в медленном небе летят. Шлепает где-то весло, пахнет тревогой и тиной, мне уже надо идти, но, кажется, слишком светло.
Контуром черным камыш тщательно слишком очерчен, черным холстом небосвод сдвинут умеренно вдаль, жаворонок в трех шагах как-то нелепо доверчив, в теплой и мягкой воде вдруг отражается сталь.
Я отступаю на шаг в тень обессиленной ивы, только в глубокой тени мне удается дышать. Я укрываюсь в стволе, чтоб ни за что не смогли вы тело мое опознать, душу мою удержать.
Ибо становится мне тесной небес полусфера, звуки шагов Агасфера слышу в любой стороне. Время горит, как смола, и опадают свободно многия наши заботы, многия ваши дела.
Так повзрослевший отец в доме отца молодого видит бутылочек ряд, видит пеленок стопу. Жив еще каждый из нас. В звуках рождается слово. Что ж ты уходишь во мглу, прядь разминая на лбу?
В лифте, в стоячем гробу, пробуя опыт паденья, ты в зеркалах без зеркал равен себе на мгновенье. Но открывается дверь и загорается день, и растворяешься ты в спинах идущих людей...
5.
Он приедет туда, где прохладные улицы, где костел не сутулится, где в чешуйках вода. Где струится фонтан, опадая овалами, тает вспышками алыми против солнца каштан.
Здесь в небрежных кафе гонят кофе по-черному, здесь Сезанн и Моне дышат в каждом мазке, здесь излом кирпича веет зеленью сорною, крыши, шляпы, зонты отступают к реке.
Разгорается день. Запускается двигатель, и автобус цветной, необъятный, как мир, ловит солнце в стекло, держит фары навыкате, исчезая в пейзаже, в какой-то из дыр.
И не надо твердить, что сбежать невозможно от себя, ибо нету другого пути, как вводить и вводить - внутривенно, подкожно этот птичий базар, этот рай травести.
Так давай, уступи мне за детскую цену этот чудный станок для утюжки шнурков, этот миксер, ничто превращающий в пену, этот таймер с заводом на пару веков.
Отвлеки только взгляд от невнятной полоски между небом и гаснущим краем реки. Серпантин, а не серп, и не звезды, а блёстки пусть нащупает взгляд. Ты его отвлеки -
отвлеки, потому что татары и Рюрик, Киреевский, Фонвизин, Сперанский, стрельцы, ядовитые охра и кадмий и сурик, блядовитые дети и те же отцы, Аввакум с распальцовкой и Никон с братвою, царь с кошачьей башкой, граф с точеной косой, три разбитых бутылки с водою живою, тупорылый медведь с хитрожопой лисой, Дима Быков, Тимур - а иначе не выйдет, потому что, браток, по-другому нельзя, селезенка не знает, а печень не видит, потому что генсеки, татары, князья, пусть я так не хочу, а иначе не слышно.
Пусть иначе не слышно - я так не хочу. Что с того, что хомут упирается в дышло? Я не дышлом дышу. Я ученых учу.
Потому что закат и Георгий Иванов. И осталось одно - плюнуть в Сену с моста. Ты плыви, мой плевок, мимо башенных кранов, в океанские воды, в иные места...
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
