Дайте воздуха! Ну, хотя бы глоток… Да знаю я, что «перед смертью не надышишься», но так хочется… всего один разочек… на одну секунду ощутить вкус свободы… С каждой последующей реинкарнацией свободы почему-то хочется сильнее и сильнее. Тем более, что такого поганого конца у меня еще ни разу не было.
Как хорошо начиналось: меня выбрали из сотен других, решили сделать эталоном. Собирались засушить в специальной установке, со всевозможными предосторожностями поместить в красивый стеклянный куб и поставить на почетное место рядом с известными образцами других мучных сортов кулинарного зодчества в Музее Хлеба. Я так гордился возложенной на меня миссией, всей пшеничной душой рвался на встречу с родовитыми собратьями… Представлял уже, как толпы экскурсантов будут ходить мимо меня, останавливаться напротив главной витрины, восторгаться мною, завидовать… И что? Какая-то растяпа-стряпуха… Нашли кому доверить великое дело – студентке-практикантке! Как будто некому больше! Эта малолетка уронила меня. Пусть на стол! Но форма! Моя идеальная форма! Она была вмиг утеряна… увы, навсегда… Вот так и рухнули мои надежды на вечную жизнь.
Не ценит нынешняя молодежь нашу крошку, никогда не соберут за собой со стола в горсть хлебные крупинки, как делали это их отцы и деды. Выбрасывают нас, не надкусив даже – это обиднее всего. Пропадать даром – все равно, что насильственная смерть. Такую как раз и жду сейчас… если до того не задохнусь от соседа сверху. Он – карбонат, совсем не приспособлен к жизни. Пара часов в отрыве от целого – и уже смердеть начинает. Это мы (хлебные) сохнем, но не сдаёмся, боремся за жизнь до последнего сухарика. Слышал, что археологи находили сухарики даже в могилах египетских фараонов. Тысячелетия наш род насчитывает. Не то, что у этого – верхнего, из «новых колбасных», потому он и не умеет выживать… Только других вместе с собой топит… Одному скучно, видите ли… Говорить не научился, не успел за свой короткий век грамоту одолеть, и не понять ему, что «хлеб – всему голова»… Как и практикантке, засунувшей меня вместе с недоучкой в грубый полиэтиленовый пакет… И забывшей его на вешалке в прихожей… А дома нет никого - все на работе… Лучше бы меня шеф-повар забрала, чем девчонка. Да что говорить?! Поздно. Но все-таки…
Дайте же воздуха! Разрешите погибнуть свободным… Пожалуйста!..
Мурзик, миленький, чего вылупился? Действуй, действуй, дружище! Разорви ты к чертям кошачьим душную обертку, хоть тебе пользу принесу – обоим ведь в следующей жизни зачтется. Ну, же!.. Кот!
В кварталах дальних и печальных, что утром серы и пусты, где выглядят смешно и жалко сирень и прочие цветы, есть дом шестнадцатиэтажный, у дома тополь или клен стоит ненужный и усталый, в пустое небо устремлен; стоит под тополем скамейка, и, лбом уткнувшийся в ладонь, на ней уснул и видит море писатель Дима Рябоконь.
Он развязал и выпил водки, он на хер из дому ушел, он захотел уехать к морю, но до вокзала не дошел. Он захотел уехать к морю, оно — страдания предел. Проматерился, проревелся и на скамейке захрапел.
Но море сине-голубое, оно само к нему пришло и, утреннее и родное, заулыбалося светло. И Дима тоже улыбнулся. И, хоть недвижимый лежал, худой, и лысый, и беззубый, он прямо к морю побежал. Бежит и видит человека на золотом на берегу.
А это я никак до моря доехать тоже не могу — уснул, качаясь на качели, вокруг какие-то кусты. В кварталах дальних и печальных, что утром серы и пусты.
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
