Поместила в прозу, а может это, типа, стих, а может бред..
Вот ты видел, может быть, в лесу, древесный гриб (сверху светло-серые, концентрические волны-морщины, снизу плотная, коричневатая губка), приросший к стволу берёзы так крепко, что и топором не вдруг отобьёшь. Если же никогда не встречал ты такого гриба, то, может быть, наблюдал медицинских пиявок, как, худенькие, длинненькие, серенькие, присасываются они к белой бабушкиной шее и медленно набухают, толстеют, чернеют, и не вдруг оторвёшь их, покуда сами собой не отвалятся. Ну, а коль и с пиявками ты не знаком, то уж, наверное, знаешь, как плотно впечатывается в рифлёную подошву кроссовок подсохшая, коровья лепёшка, когда вступаешь в неё ты, раззява, спеша под вечер в сельский клуб. По траве потом не вдруг отшаркаешь. Итак, подобно тому грибу, что прирастает к берёзе, тем пиявкам, что присасываются к шее, той лепёшке, что впечатывается в подошву, прирастай ко мне, присасывайся ко мне и впечатывайся в меня, мой читатель.
Кроме шуток, вот ты уже и перемещаешься вместе со мной в пространстве, прилипнув, к моим подошвам (шучу, шучу) которыми бью я в пыльную, белую дорогу, то лесную, то полевую, то просёлочную, единственную во всей подлунной, мою дорогу. Жара. От неё белёсо небо. Ею изгнаны к горизонту немногие, белые облака. Под самые эти облака, с правой стороны от дороги, и далеко, и полого поднимается огромное, ярко-голубое поле. Это цветёт лён. А на линии горизонта, чёрненькие, видны то ли домишки, то ли сарайчики. По левую сторону тянется канава, заросшая серым от пыли бурьяном, за ней неширокой полосой посеян зеленоватый, низкий, спутанный горох, за ним - полоса кустов, за кустами высятся хвойные кроны. Там - сосновый бор. Солнце почти в зените. Впереди только небо и белая стрела дороги до поворота. И вырос большой, зелёный куст на повороте справа и лёг невесть откуда взявшийся, точно инопланитянин, огромный, серый камень-валун у поворота слева. И горячий ветер ..
Художник, художник, нарисуй-ка мне пейзаж подобный. Только так нарисуй, чтобы сощурились глаза от белого света, бьющего с полотна, чтобы зазвенел в ушах жаворонок - невидимая точка в белёсом над синим, чтобы дохнул из рамы горячий ветер и осушил испарину на лбу вон той старушки, что опустилась вдруг на скамеечку перед картиной твоей, на славном твоём вернисаже. Может быть, ты, проходя, упоённый успехом, всё же заметил старушку эту и пожалел мимолётно, и сжалось на мгновение твоё сердце в предчувствии тёмном. Не грусти, художник, не печалься, потому что она уже там, за поворотом, бьёт сандалиями в пыль, и справа волнуется теперь не голубое - льняное, а серебристое, пшеничное поле, и слева вгибается в земную сферу широкая, зелёная луговина, по дну которой прихотливой, темной змейкой кустов отмечено русло реки, а за рекой на высоком холме белеют остатки старинной монастырской стены и видны строения и купола. Там - город. Там..
Закат, покидая веранду, задерживается на самоваре.
Но чай остыл или выпит; в блюдце с вареньем - муха.
И тяжелый шиньон очень к лицу Варваре
Андреевне, в профиль - особенно. Крахмальная блузка глухо
застегнута у подбородка. В кресле, с погасшей трубкой,
Вяльцев шуршит газетой с речью Недоброво.
У Варвары Андреевны под шелестящей юбкой
ни-че-го.
Рояль чернеет в гостиной, прислушиваясь к овации
жестких листьев боярышника. Взятые наугад
аккорды студента Максимова будят в саду цикад,
и утки в прозрачном небе, в предчувствии авиации,
плывут в направленьи Германии. Лампа не зажжена,
и Дуня тайком в кабинете читает письмо от Никки.
Дурнушка, но как сложена! и так не похожа на
книги.
Поэтому Эрлих морщится, когда Карташев зовет
сразиться в картишки с ним, доктором и Пригожиным.
Легче прихлопнуть муху, чем отмахнуться от
мыслей о голой племяннице, спасающейся на кожаном
диване от комаров и от жары вообще.
Пригожин сдает, как ест, всем животом на столике.
Спросить, что ли, доктора о небольшом прыще?
Но стоит ли?
Душные летние сумерки, близорукое время дня,
пора, когда всякое целое теряет одну десятую.
"Вас в коломянковой паре можно принять за статую
в дальнем конце аллеи, Петр Ильич". "Меня?" -
смущается деланно Эрлих, протирая платком пенсне.
Но правда: близкое в сумерках сходится в чем-то с далью,
и Эрлих пытается вспомнить, сколько раз он имел Наталью
Федоровну во сне.
Но любит ли Вяльцева доктора? Деревья со всех сторон
липнут к распахнутым окнам усадьбы, как девки к парню.
У них и следует спрашивать, у ихних ворон и крон,
у вяза, проникшего в частности к Варваре Андреевне в спальню;
он единственный видит хозяйку в одних чулках.
Снаружи Дуня зовет купаться в вечернем озере.
Вскочить, опрокинув столик! Но трудно, когда в руках
все козыри.
И хор цикад нарастает по мере того, как число
звезд в саду увеличивается, и кажется ихним голосом.
Что - если в самом деле? "Куда меня занесло?" -
думает Эрлих, возясь в дощатом сортире с поясом.
До станции - тридцать верст; где-то петух поет.
Студент, расстегнув тужурку, упрекает министров в косности.
В провинции тоже никто никому не дает.
Как в космосе.
1993
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
