БУЛЫЖНИК
В траве у ручья лежал булыжник. Не очень большой, но и не маленький: величиной примерно с две картофелины. Он лежал здесь много лет, может быть, даже сто – он не помнил. А сегодня вдруг сказал:
- Надоело всё!
- Что, что надоело? – спросил Ручеёк и побежал дальше.
- Да жизнь такая надоела!
- Это какая ТАКАЯ? Какая ТАКАЯ? – застрекотала Сорока. Вот ведь птица! Уже тут как тут! Как же: вдруг без неё что-нибудь интересное произойдёт. Везде свой клюв сунуть надо. - Какая ТАКАЯ жизнь?
- А - НИКАКАЯ! Пользы от меня НИКАКОЙ! Вред один.
- Ну ты, Камень, даёшь! – это сказал вылезший из-под земли Дождевой Червь. – Какой от тебя вред, ты ж червяков не клюёшь!
При этих словах Сорока угрожающе глянула на него, и Червь поспешно залез назад в землю.
А Булыжник продолжал печалиться;
- Вон подо мной даже цветы не растут…
- Да ничего, - смущённо закачали головками Колокольчики, - нам и так места хватает.
- Вот если б меня взял с собой какой-нибудь писатель…
- Нужен ты ему! – опять высунулся Дождевой Червь.
- …писатель, продолжал Булыжник, не обращая внимания на червяка, потому, что тот снова спрятался, - он бы писал и прижимал мною рукописи, чтобы они не разлетались на ветру.
- Ты, Камень, - серый! – голос червяка прозвучал откуда-то из-под булыжника.
- Ну – серый. Я же не изумруд, чтобы зеленым быть.
- Серый – потому что дремучий! Писатели сейчас на компьютерах свои тексты набирают. Там ничего не разлетится.
- Цыц! – потеряла терпение Сорока и червяк исчез.
- Ленивый ты! Под леж-ж-жачий камень вода не течёт, – это прожужжала Пчёлка. Прожужжала и полетела дальше. Ей было некогда болтать - она собирала нектар.
А Булыжник остался на месте, думать, как жить дальше.
- «Под лежачий камень, под лежачий камень»! – завозмущалась Сорока. – Хорошо – мы умеем летать. А вот он – нет. НЕ ДАНО ему!
- Я придумал!!! Я стану лежать в ручейке. Все, кто не сможет перепрыгнуть его сразу, сначала будут становиться на меня, а потом на другую сторону ручья, - обрадовано сообщил Булыжник.
- Если под лежачий камень вода не течет, я буду обтекать тебя с боков. Здорово! – как всегда на ходу прокричал Ручеек.
- А ты щекотки не боишься? - Сорока была тут как тут.
- Хватит стрекотать! Позови лучше Василия, он поможет мне перемеситься.
- Кто?! Васька-то?!! Да этот кот воды ещё больше чем огня боится! Близко не подойдет.
За нектаром вновь прилетела Пчёлка и деловито предложила:
- Пож-ж-жалуй Дж-ж-жека позовите. Он – ньюфаундленд. Эту породу собак ещё водолазами называют. Он воду любит. Он сильный. Он - не то, что Булыжник, наверное, дом с места сдвинуть может! Смотрите, он сам сюда идёт.
Большой пёс Джек шёл к ручью. Он хотел пить и купаться. Сам даже не знал, чего ему больше хочется – купаться или пить.
- Джек! Джек! – Сорока выскочила прямо перед его носом. – Перетащи камушек в ручеёчек.
- Пож-ж-жалуйста! – добавила Пчёлка.
- Запросто! – Джек одним сильным движением толкнул булыжник на середину ручья и, виляя хвостом, радостно захлопал лапами по воде. Он вообще был очень доброжелательный пёс. Такой доброжелательный, что сначала обрадовался, а потом спросил:
- А зачем?
- А затем, - послышался распевный голос кота, - что я теперь могу прыгать туда-сюда, и лапы будут сухи- и-е! Вот так: Р-раз! – Васька прыгнул сначала на камень, а потом на траву. – И ещё: р-раз! – он повторил то же самое, только в обратном направлении.
Булыжник был счастлив. Сегодня он пригодился коту, завтра другим, кто боится намочить ноги и простудиться в студеной воде. А потом… потом кто-нибудь принесёт дощечку, получится мостик, а он –Булыжник, станет главным держателем этой дощечки… Он мечтал, а Сорока в это время разносила по всей округе: он не ЛЕЖАЧИЙ камень, он НАСТУПАЧИЙ камень! И не ленивый вовсе – он ДУМАЕТ!
Альберт Фролов, любитель тишины.
Мать штемпелем стучала по конвертам
на почте. Что касается отца,
он пал за независимость чухны,
успев продлить фамилию Альбертом,
но не видав Альбертова лица.
Сын гений свой воспитывал в тиши.
Я помню эту шишку на макушке:
он сполз на зоологии под стол,
не выяснив отсутствия души
в совместно распатроненной лягушке.
Что позже обеспечило простор
полету его мыслей, каковым
он предавался вплоть до института,
где он вступил с архангелом в борьбу.
И вот, как согрешивший херувим,
он пал на землю с облака. И тут-то
он обнаружил под рукой трубу.
Звук – форма продолженья тишины,
подобье развивающейся ленты.
Солируя, он скашивал зрачки
на раструб, где мерцали, зажжены
софитами, – пока аплодисменты
их там не задували – светлячки.
Но то бывало вечером, а днем -
днем звезд не видно. Даже из колодца.
Жена ушла, не выстирав носки.
Старуха-мать заботилась о нем.
Он начал пить, впоследствии – колоться
черт знает чем. Наверное, с тоски,
с отчаянья – но дьявол разберет.
Я в этом, к сожалению, не сведущ.
Есть и другая, кажется, шкала:
когда играешь, видишь наперед
на восемь тактов – ампулы ж, как светочь
шестнадцать озаряли... Зеркала
дворцов культуры, где его состав
играл, вбирали хмуро и учтиво
черты, экземой траченые. Но
потом, перевоспитывать устав
его за разложенье колектива,
уволили. И, выдавив: «говно!»
он, словно затухающее «ля»,
не сделав из дальнейшего маршрута
досужих достояния очес,
как строчка, что влезает на поля,
вернее – доводя до абсолюта
идею увольнения, исчез.
___
Второго января, в глухую ночь,
мой теплоход отшвартовался в Сочи.
Хотелось пить. Я двинул наугад
по переулкам, уходившим прочь
от порта к центру, и в разгаре ночи
набрел на ресторацию «Каскад».
Шел Новый Год. Поддельная хвоя
свисала с пальм. Вдоль столиков кружился
грузинский сброд, поющий «Тбилисо».
Везде есть жизнь, и тут была своя.
Услышав соло, я насторожился
и поднял над бутылками лицо.
«Каскад» был полон. Чудом отыскав
проход к эстраде, в хаосе из лязга
и запахов я сгорбленной спине
сказал: «Альберт» и тронул за рукав;
и страшная, чудовищная маска
оборотилась медленно ко мне.
Сплошные струпья. Высохшие и
набрякшие. Лишь слипшиеся пряди,
нетронутые струпьями, и взгляд
принадлежали школьнику, в мои,
как я в его, косившему тетради
уже двенадцать лет тому назад.
«Как ты здесь оказался в несезон?»
Сухая кожа, сморщенная в виде
коры. Зрачки – как белки из дупла.
«А сам ты как?» "Я, видишь ли, Язон.
Язон, застярвший на зиму в Колхиде.
Моя экзема требует тепла..."
Потом мы вышли. Редкие огни,
небес предотвращавшие с бульваром
слияние. Квартальный – осетин.
И даже здесь держащийся в тени
мой провожатый, человек с футляром.
«Ты здесь один?» «Да, думаю, один».
Язон? Навряд ли. Иов, небеса
ни в чем не упрекающий, а просто
сливающийся с ночью на живот
и смерть... Береговая полоса,
и острый запах водорослей с Оста,
незримой пальмы шорохи – и вот
все вдруг качнулось. И тогда во тьме
на миг блеснуло что-то на причале.
И звук поплыл, вплетаясь в тишину,
вдогонку удалявшейся корме.
И я услышал, полную печали,
«Высокую-высокую луну».
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
