Я открываю машину и выпускаю на волю моего друга, брата и вообще родное существо - пса Бонапарта. Пользуясь свободой, молодостью и любопытством пёс тут же пружинно взлетает к облакам на крутую, снежную горку, оставленную бульдозером и встает в красивую позу Наполеона.
Бывает у него такое: замрет неподвижно, накренив вперед свой мощный торс и насколько возможно вытянув свою тупорылую мордаху в сторону ветра. В этом положении он жадно вдыхает в себя зимние запахи родного края, простирающиеся до бесконечного ёлочного горизонта. Его поза, силуэт красивого бойцовского пса, какая то напряженность и готовность к действие является средоточением силы, воли и псинного благородства. Он никогда не укусит бабушку или дитё.
В эту минуту его одолевает власть суровой действительности, которая невозмутима и нема, как сама природа. Она холодна, несправедлива и совсем безучастна к собачьему настроению. К тихой и светлой радости псины, в силу своего неуемного темперамента, изнемогшей в ограниченной городской душегубке на первом этаже.
-Бося! – кричу я собаке, докурив и затоптав сигарету, - поехали, бамбино. Цыгель, цыгель, ай лю-лю.
Пёс только на секунду поворачивает квадратную голову в мою сторону, но и за эту секунду в его карих глазах можно прочесть большей частью немой укор: - да, что ты, хозяин, смыслишь во всем этом?! Погляди, красотища-то какая кругом! А запахи?! Запахи-то какие?! Свежесть, лес, поле, горизонт, солома, следы чьи-то на снегу?... Вон у столба какая-то собака ногу задирала... Надо же проверить, кто да чего?.. Почему на мою территорию забрел, зачем? По какому такому праву? Ты постой. Повнимай матери природы. Повдыхай ее в себя. Ведь и ты часть природы. Не суетись. Будь, как она степенна, величава и рациональна?!
-Цыгель! - кричу собаке, - некогда, некогда, Бося... Потом побегаешь.. Как-нибудь. В следующий раз.
Бонапарт нехотя спускается с горы, торопливо помечает место пребывания и, вроде бы еще более сморщив свою и без того богом сморщенную мордаху запрыгивает в машину. До следующего раза.
Меня преследуют две-три случайных фразы,
Весь день твержу: печаль моя жирна...
О Боже, как жирны и синеглазы
Стрекозы смерти, как лазурь черна.
Где первородство? где счастливая повадка?
Где плавкий ястребок на самом дне очей?
Где вежество? где горькая украдка?
Где ясный стан? где прямизна речей,
Запутанных, как честные зигзаги
У конькобежца в пламень голубой, —
Морозный пух в железной крутят тяге,
С голуботвердой чокаясь рекой.
Ему солей трехъярусных растворы,
И мудрецов германских голоса,
И русских первенцев блистательные споры
Представились в полвека, в полчаса.
И вдруг открылась музыка в засаде,
Уже не хищницей лиясь из-под смычков,
Не ради слуха или неги ради,
Лиясь для мышц и бьющихся висков,
Лиясь для ласковой, только что снятой маски,
Для пальцев гипсовых, не держащих пера,
Для укрупненных губ, для укрепленной ласки
Крупнозернистого покоя и добра.
Дышали шуб меха, плечо к плечу теснилось,
Кипела киноварь здоровья, кровь и пот —
Сон в оболочке сна, внутри которой снилось
На полшага продвинуться вперед.
А посреди толпы стоял гравировальщик,
Готовясь перенесть на истинную медь
То, что обугливший бумагу рисовальщик
Лишь крохоборствуя успел запечатлеть.
Как будто я повис на собственных ресницах,
И созревающий и тянущийся весь, —
Доколе не сорвусь, разыгрываю в лицах
Единственное, что мы знаем днесь...
16 января 1934
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
