Лариса Ивановна была скромной домохозяйкой. И, будучи женщиной романтичной, постоянно стремилась к прекрасному. Прекрасное материализовывалось в жизни Ларисы Ивановны тоненьким серебряным колечком ручной работы или высокими и стройными сапожками, абсолютно не применимыми в нашем городе, славящемся своим чернозёмом и бездорожьем.
Поскольку зарплаты мужа на прекрасное не хватало, Лариса Ивановна периодически устраивалась на работу, где повторялась каждый раз почти одна и та же история. Поначалу Ларису Ивановну хвалили, могли даже выплатить премию, которую Лариса Ивановна тратила на прекрасное. Но, приобретя очередную приятную вещь, она начинала терять интерес к работе, и через два-три месяца снова возвращалась к домашнему хозяйству.
Сегодня был день первой зарплаты на новом рабочем месте, и была ясная цель – шикарная белая велюровая шляпа с большими полями, которая так подходила к сапожкам! Мы не знаем можно ли её назвать баснословно дорогой, но на шляпу ушли все деньги, разве что на шоколадку осталось. Хотя, по-видимому, шляпа того стоила, ибо, будучи водружённой на голову Ларисы Ивановны, она не только делала её моложе лет на надцать, но и чудесным образом преображала всё вокруг.
Муж был в командировке, дети у бабушки. Можно было никуда не торопиться и идти домой пешком. Пешком и в шляпе!
Вечер выдался на удивление тёплым и спокойным. Солнце проходящей осени золотило остатки листвы на липах. Рядом с салоном красоты «Фея» стояли «феи» и курили. Но это ничуть не раздражало Ларису Ивановну. И даже идущий навстречу бомж имел исключительно интеллигентный вид.
Шляпа явно обладала притягательной силой. Незнакомые обходительные мужчины здоровались с Ларисой Ивановной, а её спина ощущала многочисленные взгляды завистливых женщин. Теперь у неё есть шикарная белая шляпа! Мечтательная волна захлестнула Ларису Ивановну и потащила её за собой.
«Тирлинь,» - пропел в сумочке сотовый телефон. «А может быть?..» - подумала Лариса Ивановна и остановилась, увидев высветившийся номер старого школьного друга: «Аллё?»
Шпок! Вдруг что-то мягкое свалилось на шляпу. «Неужели птичка поработала?» - Лариса Ивановна аккуратно сняла головной убор, втайне надеясь на счастливый исход…
Птичка была ни при чём. Есть у нашего народа привычка завязать узелочком и выбросить в форточку использованный презерватив. Ещё тёплый он огромным плевком красовался на шляпе как на подносе.
Из груди Ларисы Ивановны вырвалось множество слов, переводимых в дублированных фильмах почему-то всегда как «чёрт!». Она подняла полные гнева глаза к небу. Все форточки в окнах близстоящей «пятиэтажки» были открыты. Бродить по тёмным подъездам с вопросом: «Чья сперма?» явно не входило в сегодняшние планы Ларисы Ивановны. Она брезгливо сбросила непрошеный десант под колёса проезжающего «Мерседеса», почему-то произнеся при этом совсем по-детски: «Вот вам, гады немцы!»
Из трубки доносились короткие гудки… Вечер был испорчен окончательно и бесповоротно.
* * *
На следующий день Ларисе Ивановне объявили, что фирма больше не нуждается в её услугах. Будучи иногда и человеком практичным она смогла вернуть шляпу обратно в салон.
А вы не видели женщину в шикарной белой шляпе с большими полями?
Я не запомнил — на каком ночлеге
Пробрал меня грядущей жизни зуд.
Качнулся мир.
Звезда споткнулась в беге
И заплескалась в голубом тазу.
Я к ней тянулся... Но, сквозь пальцы рея,
Она рванулась — краснобокий язь.
Над колыбелью ржавые евреи
Косых бород скрестили лезвия.
И все навыворот.
Все как не надо.
Стучал сазан в оконное стекло;
Конь щебетал; в ладони ястреб падал;
Плясало дерево.
И детство шло.
Его опресноками иссушали.
Его свечой пытались обмануть.
К нему в упор придвинули скрижали —
Врата, которые не распахнуть.
Еврейские павлины на обивке,
Еврейские скисающие сливки,
Костыль отца и матери чепец —
Все бормотало мне:
— Подлец! Подлец!—
И только ночью, только на подушке
Мой мир не рассекала борода;
И медленно, как медные полушки,
Из крана в кухне падала вода.
Сворачивалась. Набегала тучей.
Струистое точила лезвие...
— Ну как, скажи, поверит в мир текучий
Еврейское неверие мое?
Меня учили: крыша — это крыша.
Груб табурет. Убит подошвой пол,
Ты должен видеть, понимать и слышать,
На мир облокотиться, как на стол.
А древоточца часовая точность
Уже долбит подпорок бытие.
...Ну как, скажи, поверит в эту прочность
Еврейское неверие мое?
Любовь?
Но съеденные вшами косы;
Ключица, выпирающая косо;
Прыщи; обмазанный селедкой рот
Да шеи лошадиный поворот.
Родители?
Но, в сумраке старея,
Горбаты, узловаты и дики,
В меня кидают ржавые евреи
Обросшие щетиной кулаки.
Дверь! Настежь дверь!
Качается снаружи
Обглоданная звездами листва,
Дымится месяц посредине лужи,
Грач вопиет, не помнящий родства.
И вся любовь,
Бегущая навстречу,
И все кликушество
Моих отцов,
И все светила,
Строящие вечер,
И все деревья,
Рвущие лицо,—
Все это встало поперек дороги,
Больными бронхами свистя в груди:
— Отверженный!
Возьми свой скарб убогий,
Проклятье и презренье!
Уходи!—
Я покидаю старую кровать:
— Уйти?
Уйду!
Тем лучше!
Наплевать!
1930
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
