У марта все ходы записаны…
Давно я с ним в шахматы не играл. Подзабыл уже, честно говоря, как разыгрывать партию бурного веселья. Пойдёшь пешкой на улицу, а он тебе слоном по окну. Защекочет глаза лучами. Время переведёт. Ударишь по часам и начнёшь обдумывать комбинацию прохождения своей ладьи по ручьям до магазина, вот тогда он морозцем и вдарит. Поскользнёшься на ледке и возляжешься тут же. Зеваки тебя с обоих сторон обтекают, а ты на облака, зажмурившись, поглядываешь. Хорошо… Только затылку больно…
А наверху дома удерживают небо. От напряжения текут крыши. Независимые наблюдатели то и дело могут отмечать самовольные массовые взбросы шиферных хлопьев под ноги прохожим:
Под сенью скользких грозных крыш
струится на работу челядь,
и снег становится так рыж,
когда сосулька входит в череп.
И ты войдёшь в меня, весна,
грудь распоров лучом участья,
и я воспряну ото сна
и кровью напишу о счастье!
Можно конечно ходы конём делать. Взмыленным, хрустко перебирая копытами, перескакивать лужи. Повстречать в Ленинском Садике соседку, выгуливающую своего миттельшпиля. Или как там эта мерзкая порода называется? Аккуратно пройти это чудовище без потерь, вертя ему в кармане различные фигуры из трёх пальцев и начинать штурм вражеского коня. То бишь, зебры пешеходной…
Казалось бы, затишье. Ничего не предвещает. И тут на тебя королева наезжает. Да так, что пару метров протаскивает и сажает себе на капот.
Вот тебе и шах!
Да и мат копится… Так к гортани и подступает!.. Но ведь не будешь при даме…
Висишь на волоске. Уходишь в глухую французскую защиту:
Весне на помощь – шаг ребристых шин,
дробящий лёд в кофейную порошу…
От февраля последние гроши
на чтение Рембо я уничтожу.
Сойду на нет. Закончусь в три листа.
Оплавлюсь солнцем бешеного марта,
и будет сон мне – выстрел у виска,
как экстремизм седеющего Сартра.
Чудом выравниваешь положение. И осторожно по шажочку бредёшь обратно. Ведь на этой игральной доске жизни ты король, а королю не пристало спешить. Меняются белые и чёрные клеточки-дни, клеточки-месяцы, клеточки-годы. Два короля, знай себе, ковыляют по выбранному ими пути. Март подходит к апрелю. Я – к концу рассказа.
Оба мы приходим к ничьей. Нам нечего делить.
У него записаны все ходы.
У меня написаны все слова:
И хочется вдохнуть у льдин
кусочек неба шумной сини,
наполниться безумством линий
оттаявших от зим картин,
а после - выдохнуть слезой
слепого счастья и восторга,
понежиться в лучах недолго
и распластаться над Землёй…
Всё понравилось, очень элегантно... Последние 15 баллов отдаю - это как последнюю корку хлеба...:)
дорогого стоит )
Спасибо!
Перескоки мысли иногда неожиданные, но присмотришься - все точно и ярко, а иногда к тому же смешно. Только на мой вкус слишком много о смерти, причем непонятно, зачем. (Но мой вкус на истину не претендует.)
Это хорошо)))
Чтобы оставить комментарий необходимо авторизоваться
Тихо, тихо ползи, Улитка, по склону Фудзи, Вверх, до самых высот!
Будет ласковый дождь, будет запах земли,
Щебет юрких стрижей от зари до зари,
И ночные рулады лягушек в прудах,
И цветение слив в белопенных садах.
Огнегрудый комочек слетит на забор,
И малиновки трель выткет звонкий узор.
И никто, и никто не вспомянет войну —
Пережито-забыто, ворошить ни к чему.
И ни птица, ни ива слезы не прольёт,
Если сгинет с Земли человеческий род.
И весна... и весна встретит новый рассвет,
Не заметив, что нас уже нет.
(Перевод Юрия Вронского)
Будут сладкими ливни, будет запах полей,
И полет с гордым свистом беспечных стрижей;
И лягушки в пруду будут славить ночлег,
И деревья в цветы окунутся, как в снег;
Свой малиновка красный наденет убор,
Запоет, опустившись на низкий забор;
И никто, ни один, знать не будет о том,
Что случилась война, и что было потом.
Не заметят деревья и птицы вокруг,
Если станет золой человечество вдруг,
И весна, встав под утро на горло зимы,
Вряд ли сможет понять, что исчезли все мы.
(Перевод Михаила Рахунова)
Оригинал:
There will come soft rains and the smell of the ground,
And swallows circling with their shimmering sound;
And frogs in the pool singing at night,
And wild plum trees in tremulous white;
Robins will wear their feathery fire,
Whistling their whims on a low fence-wire;
And not one will know of the war, not one
Will care at last when it is done.
Not one would mind, neither bird nor tree,
If mankind perished utterly;
And Spring herself when she woke at dawn
Would scarcely know that we were gone.
1920
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.