Матушка моя ещё та змея была. Однажды заползла она в чьё-то гнездо, а там Птеродактиль спит. "Спиш-ш-шь!" говорит она ему. Так тот так испугался, что сразу меня и зачал. Папой моим оказался. Ну, маме он понравился, хоть и намучилась она с ним: папа был такой весь угловатый, костистый, попробуй, заглоти такого! Ну, нам вдвоём в маме стало тесно, я и родился. С тех пор люблю правильное питание.
Однако вот ведь незадача: скольких принцесс зачинал и съел, а так никто и не родился. Прямо чудеса какие-то... Ну, что уши развесил? Кушать пора.
***
Лечу как-то над горами. Ущелье, замок - всё как положено. Залетаю, значит. А там царица Тамара жила. Ага, себе думаю, будет ночь, будет пища. А она, видать, баба опытная, и давай меня щекотать везде. А я щекотки боюсь ведь! Ну и выбросился из окна прямо в пропасть. Еле ногу успел оттяпать. Лечу по ущелью, ногу эту жую. Немножко волосатая, а так ничего, вкусно. Нежная такая нога у неё была...
***
А! Вот ещё. Не хочется, но расскажу. Летел я с Карпат, кажется. Вижу, три мужика стоят, здоровенные такие кабаны. Один у другого, слышу, спрашивает: "А чё это за хрен с горы летит?" - "Горыныч," - тот отвечает. А этот, первый, постоял-постоял, да как заржёт!
"Ой, - кричит, - не могу!.. Ну, Лёха, отмочил!.. Горыныч!.. Это ж надо!.. Ой, держите меня семеро!.. Ну, шутник!.. Скажет ведь такое!.. Ой, уморил совсем!.." Я уже пять кругов над ними сделал, а эта дубина всё хохочет, аж заходится. Не стал я их есть. Весь аппетит отбили. В клоунах я ещё ни у кого не ходил.
***
Ланцелота вот уважаю. Ведь другие как: всегда кучей, засады там, сети какие-то... а потом на лошадях улепётывают. А этот выйдет в поле, выхватит меч и давай меня на бой вызывать. Ну, я, конечно, выхожу. Само собой, навешаю ему, отметелю... Так он месячишко отлежится и опять меня ищет. Сколько... раз тридцать мы уже с ним встречались. Настоящий мужик. Герой!
***
Ну и что, что я замыкаю пищевую цепочку? Ведь что получается... Вот я летаю везде и даже там, куда Мак-Кар телят не гонял. И всюду вы, люди. Группы, вереницы, скопления, каре... Жёлтые, белые, чёрные. Ну, и евреи, конечно... Да... О чём бишь я? А! Так вот: мне же столько не съесть! Только малую толику. А остальные? Остальные совсем без будущего! Вот и подумаешь: кто виноват, что делать и в чём смысл жизни?
***
Принцессы... Да что вы всё про принцесс! Хотя, вот была одна. Можно сказать, изменила всю мою жизнь. Прихватил я её в аллее. Ну, как обычно. А она: нет и всё! Я и так, и этак. Упёрлась. "Хоть ешь меня, - говорит, - всё равно не дам." Пришлось съесть так. И вы знаете, никакой разницы! Вот я и подумал: что же я столько времени тратил на всякую ерунду...
***
Самолёт? А что самолёт? Летал тут один. Ну, меня поначалу разобрало, вроде как посоревноваться захотелось. Ну-ка на скорость? Не отстаёт, шельмец. Я в пике - и он в пике. Я на спинке - и он на спинке. Я петлю Нестерова - и он то ж. Ловкий такой попался. Ну, думаю, погоди. И придумал такую штуку: подлетел к утёсу, левой лапой зацепился и повис вниз головой. Крылья на животе сложил, один глаз сощурил и вишу, жду что он-то сделает. А он хоть бы хрен - летит себе и летит. Так и улетел восвояси. А вы всё: техника! авиация!..
***
Ага. Слышал-слышал: тупая скотина, одна извилина и та в кишечнике. А вы знаете, что именно я собрал лучшие умы человечества и поставил им задачу. Справились блестяще. Выведен человек-бройлер. Полтора года - и готовый продукт. Со вкусом сёмги, кинзы, баранины... Ребята, сказал я, просите, что угодно. Жить, попросили учёные. Да пожалуйста! - говорю. Вы это заслужили.
Провинция справляет Рождество.
Дворец Наместника увит омелой,
и факелы дымятся у крыльца.
В проулках - толчея и озорство.
Веселый, праздный, грязный, очумелый
народ толпится позади дворца.
Наместник болен. Лежа на одре,
покрытый шалью, взятой в Альказаре,
где он служил, он размышляет о
жене и о своем секретаре,
внизу гостей приветствующих в зале.
Едва ли он ревнует. Для него
сейчас важней замкнуться в скорлупе
болезней, снов, отсрочки перевода
на службу в Метрополию. Зане
он знает, что для праздника толпе
совсем не обязательна свобода;
по этой же причине и жене
он позволяет изменять. О чем
он думал бы, когда б его не грызли
тоска, припадки? Если бы любил?
Невольно зябко поводя плечом,
он гонит прочь пугающие мысли.
...Веселье в зале умеряет пыл,
но все же длится. Сильно опьянев,
вожди племен стеклянными глазами
взирают в даль, лишенную врага.
Их зубы, выражавшие их гнев,
как колесо, что сжато тормозами,
застряли на улыбке, и слуга
подкладывает пищу им. Во сне
кричит купец. Звучат обрывки песен.
Жена Наместника с секретарем
выскальзывают в сад. И на стене
орел имперский, выклевавший печень
Наместника, глядит нетопырем...
И я, писатель, повидавший свет,
пересекавший на осле экватор,
смотрю в окно на спящие холмы
и думаю о сходстве наших бед:
его не хочет видеть Император,
меня - мой сын и Цинтия. И мы,
мы здесь и сгинем. Горькую судьбу
гордыня не возвысит до улики,
что отошли от образа Творца.
Все будут одинаковы в гробу.
Так будем хоть при жизни разнолики!
Зачем куда-то рваться из дворца -
отчизне мы не судьи. Меч суда
погрязнет в нашем собственном позоре:
наследники и власть в чужих руках.
Как хорошо, что не плывут суда!
Как хорошо, что замерзает море!
Как хорошо, что птицы в облаках
субтильны для столь тягостных телес!
Такого не поставишь в укоризну.
Но может быть находится как раз
к их голосам в пропорции наш вес.
Пускай летят поэтому в отчизну.
Пускай орут поэтому за нас.
Отечество... чужие господа
у Цинтии в гостях над колыбелью
склоняются, как новые волхвы.
Младенец дремлет. Теплится звезда,
как уголь под остывшею купелью.
И гости, не коснувшись головы,
нимб заменяют ореолом лжи,
а непорочное зачатье - сплетней,
фигурой умолчанья об отце...
Дворец пустеет. Гаснут этажи.
Один. Другой. И, наконец, последний.
И только два окна во всем дворце
горят: мое, где, к факелу спиной,
смотрю, как диск луны по редколесью
скользит и вижу - Цинтию, снега;
Наместника, который за стеной
всю ночь безмолвно борется с болезнью
и жжет огонь, чтоб различить врага.
Враг отступает. Жидкий свет зари,
чуть занимаясь на Востоке мира,
вползает в окна, норовя взглянуть
на то, что совершается внутри,
и, натыкаясь на остатки пира,
колеблется. Но продолжает путь.
январь 1968, Паланга
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
