Постоянство веры - столь непостоянное состояние, что требует постоянного неизбывного и беспрестанного присмотра, причем, самым настойчивым и ответственным способом. Да. И это не пустые слова, сказанные мною от какого-то сиюминутного впечатления или, извините, заради неприличного каламбура, а плод выношенный мною годами всесторонних скурпулезных наблюдений за различными людьми и животными, а равно труд осмысления этого плода трезвым рассудком. Вот,к примеру сказать, бочка… или нет, нагляднее будет в обратном смысле – сельдь. Судите сами, дорогой читатель.
Как-то раз, гуляли мы с сослуживцем моим Иваном Кристиановичем Перепешка вверх по Моховой от Тарле,и, будучи в настроении самом благостном и даже приподнятом, решили зайти в Копенгаген, дабы продлить приятное состояние своё. Я было замешкал, приводя себя к виду надлежащему, а Иван Карлович, по порывистости своей натуры, ждать меня не стали и скоро вошли первыми. Но не прошло и двух минут, как из Копенгагена донесся недоуменный и рассерженный их крик: «Ну, вы подумайте только какая гнусность, черте что творится! А еще Копенгаген называется!» Следом за криком, очень поспешно, даже можно сказать "как ошпаренный", выскочили из этого злосчастного места сами Иван Казимирович. Немного отдышавшись и придя к благоразумию после треволнений, они любезно, хотя все же несколько эмоционально, сочли возможным пояснить мне причину своей внезапной экзальтации. Из этих разъяснений вышло, что удивление, высказанное таким необычно громким манером, всецело относилось к тому ощущению Ивана Збигневича, что в Копенгагене не оказалось атлантической сельди, до которой они были с недавних пор большой охотник. Правда, должен вам заметить, что на самом деле Иван Сигизмундович посетили не совсем Копенгаген, а я бы даже сказал, совсем не Копенгаген, а скажем… "Антверпен". Да и сельди не то чтобы не было по факту наличия, как потом в служебном порядке оказалось, а просто... по старинному мавританскому обычаю все приводить к ординации (в порядок, по-нашему), сельдь была сложена штабелем, и не как-нибудь, а строго под прилавок и густо полита скипидаром, в соответствии с тем же португальским побытом и санитарными нормами, господствующими от времен Иордана Грамматика в означенном Дрездене. Иван Кшыштович же, по склонности своей с детства все преувеличивать, просто скоропалительно сделали заключение, не произведя надлежащего в этом случае всестороннего осмотра места исчезновения столь недавно любезной ему рыбки. Но даже когда иллюзия эта развеялась способом, о котором в образованном обществе и говорить не стоит, Иван Стефанович все равно обходили стороной любой Копенгаген и, в знак протеста против зыбкости и непостоянства природы человечьего разума, перестали верить в сельдь совсем. Чем только подтвердили мои выводы. За что им огромное, хотя и немного грустное в свете столь печальных обстоятельств, спасибо.
P. S. Хотя я, как человек глубокосомнительный, долгом своим предпочитаю думать, что дело происходило все-таки в Копенгагене. И имею на то твердые основания, заключающиеся в том факте, что некоторые экземпляры этого столь любимого в прошлом Степаном Ивановичем рыбного сорта, люди сведущие имеют обыкновение именовать норвежской сельдью, а вовсе не швейцарской. Это только сыр бывает швейцарский, да и то не всегда. А сельдь, по моим целеустремленным многолетним наблюдениям – никогда не бывает. Определенно.
Нет, он не сам собой явился
Но его образ жил как ген
И в исторический момент
В Милицанера воплотился
О, древний корень в нем какой!
От дней сплошного Сотворенья
Через Платоновы прозренья
До наших Величавых дней
* * *
Когда здесь на посту стоит Милицанер
Ему до Внукова простор весь открывается
На Запад и Восток глядит Милицанер
И пустота за ними открывается
И Центр, где стоит Милицанер —
Взгляд на него отвсюду открывается
Отвсюду виден Милиционер
С Востока виден Милиционер
И с Юга виден Милиционер
И с моря виден Милиционер
И с неба виден Милиционер
И с-под земли...
Да он и не скрывается. 1976
* * *
Милицанер гуляет в парке
Осенней позднею порой
И над покрытой головой
Входной бледнеет небо аркой
И будущее так неложно
Является среди аллей
Когда его исчезнет должность
Среди осмысленных людей
Когда мундир не нужен будет
Ни кобура, ни револьвер
И станут братия все люди
И каждый — Милиционер 1978
* * *
В буфете Дома Литераторов
Пьет пиво Милиционер
Пьет на обычный свой манер,
Не видя даже литераторов
Они же смотрят на него.
Вокруг него светло и пусто,
И все их разные искусства
При нем не значат ничего
Он представляет собой Жизнь,
Явившуюся в форме Долга.
Жизнь кратка, а Искусство долго.
И в схватке побеждает Жизнь. 1978
* * *
Звезда стоит на небе чистом
За нею — тьма, пред нею — сонм
И время ходит колесом
Преобразованное в числа
Сквозь воронку вниз стекает
В тот центр единицы мер
Где на посту Милицанер
Стоит и глаза не спускает
* * *
Нет, он совсем не офицер
Не в бранных подвигах лучистых
Но он простой Милицанер
Гражданственности Гений Чистый
Когда проснулась и взошла
В людях гражданственности сила
То от природности она
Милицанером оградилась
И это камень на котором
Закон противопоставлен Силе
* * *
Вот Милицанер стоит на месте
Наблюдает все, запоминает
Все вокруг, а вот его невеста —
Помощь Скорая вся в белом подлетает
Брызг весенних веер поднимает
Взявшись за руки они шагают вместе
Небеса вверху над ними тают
Почва пропадает в этом месте. 1978
* * *
Пока он на посту стоял,
Здесь вымахало поле маков,
Но потому здесь поле маков,
Что там он на посту стоял
Когда же он, Милицанер,
В свободный день с утра проснется,
То в поле выйдет и цветка
Он ласково крылом коснется. 1978
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
