|
|
Сегодня
10 февраля 2026 г.
|
Брак без любви чреват любовью без брака (Бенджамин Франклин)
Проза
Все произведения Избранное - Серебро Избранное - ЗолотоК списку произведений
| из цикла "Матрица, Часть№1 - Арбатские истории" | Фата Моргана | Фата Моргана
Эти мысли пришли мне в тайге, когда густой туман накрыл ложбину между вершинами сопок, скрыл на неопределенное время направление пути. В тумане вдруг безмолвно проявилась под покровом мистики тайна существования. Я присел на выступ скалы, снял рюкзачок, поставил его в траву и достал из него пачку «Примы» ростовской, вытянул помятую сигарету. Не торопясь, закурил, вглядываясь в туманный путь, где-то рядом было огромное море, я это ощутил всем существом.
А потом мысли эти проявились на Тверском бульваре. Нависло пасмурное небо над Москвой, и зашуршал вдруг дождь в немой листве вязов, быстро превратившись в ливень. Первая летняя гроза обрушились на город, смела с улиц и площадей текущую толпу людей. Дождевая вода, низвергаясь с кровель крыш, в водосточных трубах завилась в хлещущие на мостовую косы, и зашумела по подъездам. И первый отдаленный гром раскатился по скверам и дворам. Я отодвинулся вглубь подъезда, куда меня загнал потоп, подальше от брызг, летящих в открытую парадную дверь. Достал из кармана джинсовой куртки пачку подмоченного «Беломора» ленинградского, и, чиркнув кремнем бензиновой зажигалки «Зиппо», не торопясь, раскурил папиросу, всматриваясь сквозь струи дождя на черные кривые силуэты деревьев на бульваре. Вспышки близких молний и вслед за ними устрашающие раскаты грома, казалось, разламывают над тобой крыши домов.
Это был как звонок – оттуда, - говорящий, что твои дела в арт-салоне на Волхонке подходят к концу, и надо начинать какое-то новое дело, заново встраиваться в злую экономику повседневных отношений. Карма твоей жизни проявляется в событиях и людях, толпящихся вокруг твоего существа.
Веселый поток, пляшущий на тротуаре, до блеска вымывает разноцветные камешки на городском асфальте, обычно невзрачном и однотонно сером, превращая его в дно горного потока, где сквозь воду волнуется яшмовая галька, говоря о совершенстве и красоте окружающего мира, скрытого под покровом обыденности.
Очищение и искупление. Что может быть фантастичнее этого в наше рациональное время! Даже потеря бизнеса кажется незначительной. Тем более что он уже уперся в потолок 10 000 в месяц. А это угнетает, усилия заработать больше были напрасны. Понимаю, что пока у власти Е.Б.Н., «поднять больше» тебе не дадут. После встречи с банкиром Аликом уровень твоих доходов сразу показался незначительным.
Я понимал, лестница богатства может вскружить голову раньше, чем доберешься до облаков. Нужна особая изворотливость, наглость, безмерная жадность и жестокость в отношении к окружающим и партнерам по бизнесу. Лезешь вверх ведь по головам не таких преуспевших, как ты, оставляя угрызения совести внизу, продвигаясь на ледяную вершину достатка, когда нет друзей и родных, а только небо в алмазах. Человек – тоскливое животное, потому что сознание его – коллективное. В одиночестве, среди равных себе по социальному и имущественному положению, невыносимо скучно, развлекает только тщеславие друг перед другом, но и оно подчинено приумножению денег, не давая душе свободно вздохнуть. А еще – страх потерять все. Сколько поколений твоих потомков должны смениться, чтобы быть довольными наследуемым богатством, как должным, и когда притупиться у них страх за свою судьбу.
Я как чувствовал, что счастье с Натали не будет долгим. Какие-то несколько лет вместе во Владивостоке в общаге. Словно, я украл их у друга. Конечно, это придавало сладкую пикантность твоей любви. Но, половая любовь мужчины к женщине, это уничтожение мужчины в женщине. Остроту чувств - придает соперничество обладания тем, что тебе не принадлежит до конца. А женщина не может принадлежать до конца, иначе она станет для тебя объектом обладания, и чувство вины перед ней - отравит в конце концов счастье обладания ее телом. И уже, любовь женщины – это месть мужчине за это чувство вины. Тоска от невозможности Божественной любви, от невозможности примирения с плотью, и вера, что любовь все-таки возможна, как посыл в будущее, как любовь матери к возможному сыну.
Это как с богатством, чем его становится больше, тем меньше сомнений должно быть в обладании им. А то – все можно потерять в один черный день. Удачу нельзя присвоить – ее можно только украсть.
«…Кошку двумя пальцами глажу, она обхватывает руку мягкими лапками. Уставшая жена смотрит долгим взглядом на зашедшего в гости друга. Он смущен, ему кажется, что это он утомил их своим вниманием. Семья. Ухожу покурить на балкон, из-за занавески вижу, как жена мягко целует его в губы. В сердце пустота».
Говорила же Натали, смотря искоса пугающими своей беззащитностью глазами: «Так – нельзя, Влад, грех это». Тоска. Деньги. А так хотелось разделить с тобой судьбу до конца, Натали!
Где–то там, далеко, я оставил свою душу. Вернется ли из иного – любовь? Или даст только успокоение. Всегда стоишь перед выбором – власть обладания или освобождение души. Может быть, я вернусь в облике змея, приползу на брюхе в райскую землю, где уже навечно буду с ней! Эта моя плоть в Москве – так мало радости приносит, словно пустая оболочка без души.
Надо идти в свой салон, и разбираться - с хитрыми поставщиками, желающими сбыть негодный товар за бешеные деньги вместо настоящего «Палеха» из Ивановской области; с ремесленниками, что мнят себя великими живописцами, а свои поделки – шедеврами; с чеченами, считающими себя основными арендаторами здания на Волхонке; с подлецом, вечно пьяным директором ДК, в наглую клянчащего денег и выпивки, - скоро ли его возьмет брат-Кондрат, сковырнет коньяк «Наполеон», что пьет он каждый день, как простую водку. Рутина жизни. А чем лучше - осторожные иностранцы, требовательные, желающие по дешевке приобрести товар, словно они «делают шопинг» в супермаркете! А, жадные, завистливые менты с рациями. Надо выяснить – с какого они отделения милиции. А впрочем, какая разница. Будут другие. Где крутятся деньги, там всегда прибьет продажных ментов. Делают свое дело - предупреждают об облавах ОБХСС на валютчиков Центра, и - слава богу! Вот уж поставили валюту «в тень», и сосут ее сами из твоего дела, как пиявки. Подлое время, подлая страна. Словно испокон веку идет дождь! Один хороший ливень с грозой очистил бы землю навсегда! Смыл бы грязь с мурла - Хама и Хапуги.
Настоящих раритетов мало, и их не продают с лотка. Увидеть – и то радость. Чтобы душа онемела от красоты Божественного.
Быть коммерсантом – это значит, каждый день сидеть на тупом острие длинной ограды, за которой недоступный особняк МИДа, пряничный в своем новоделе. Словно машина весь день под окном работает на холостом ходу, и не можешь от ее звука никуда деться. Противно и нудно. Единственная радость, когда куш «пожирнее» подваливает, да и то – ненадолго, надо делиться с подельниками. | |
Ваши комментарииЧтобы оставить комментарий необходимо авторизоваться |
Тихо, тихо ползи,
Улитка, по склону Фудзи,
Вверх, до самых высот!
Кобаяси Исса
 Авторизация Камертон
А.Т.Т.
1.
Небо.
Горы.
Небо.
Горы.
Необъятные просторы с недоступной высоты. Пашни в шахматном порядке, три зеленые палатки, две случайные черты. От колодца до колодца желтая дорога вьется, к ней приблизиться придется - вот деревья и кусты. Свист негромкий беззаботный, наш герой, не видный нам, движется бесповоротно. Кадры, в такт его шагам, шарят взглядом флегматичным по окрестностям, типичным в нашей средней полосе. Тут осина, там рябина, вот и клен во всей красе.
Зелень утешает зренье. Монотонное движенье даже лучше, чем покой, успокаивает память. Время мерится шагами. Чайки вьются над рекой. И в зеленой этой гамме...
- Стой.
Он стоит, а оператор, отделяясь от него, методично сводит в кадр вид героя своего. Незавидная картина: неопрятная щетина, второсортный маскхалат, выше меры запыленный. Взгляд излишне просветленный, неприятный чем-то взгляд.
Зритель видит дезертира, беглеца войны и мира, видит словно сквозь прицел. Впрочем, он покуда цел. И глухое стрекотанье аппарата за спиной - это словно обещанье, жизнь авансом в час длиной. Оттого он смотрит чисто, хоть не видит никого, что рукою сценариста сам Господь хранит его. Ну, обыщут, съездят в рожу, ну, поставят к стенке - все же, поразмыслив, не убьют. Он пойдет, точней, поедет к окончательной победе...
Впрочем, здесь не Голливуд. Рассуждением нехитрым нас с тобой не проведут.
Рожа.
Титры.
Рожа.
Титры.
Тучи по небу плывут.
2.
Наш герой допущен в банду на урезанных правах. Банда возит контрабанду - это знаем на словах. Кто не брезгует разбоем, отчисляет в общий фонд треть добычи. Двое-трое путешествуют на фронт, разживаясь там оружьем, камуфляжем и едой. Чужд вражде и двоедушью мир общины молодой.
Каждый здесь в огне пожарищ многократно выживал потому лишь, что товарищ его спину прикрывал. В темноте и слепоте мы будем долго прозябать... Есть у нас, однако, темы, что неловко развивать.
Мы ушли от киноряда - что ж, тут будет череда экспозиций то ли ада, то ли страшного суда. В ракурсе, однако, странном пусть их ловит объектив, параллельно за экраном легкий пусть звучит мотив.
Как вода течет по тверди, так и жизнь течет по смерти, и поток, не видный глазу, восстанавливает мир. Пусть непрочны стены храма, тут идет другая драма, то, что Гамлет видит сразу, ищет сослепу Шекспир.
Вечер.
Звезды.
Синий полог.
Пусть не Кубрик и не Поллак, а отечественный мастер снимет синий небосклон, чтоб дышал озоном он. Чтоб душа рвалась на части от беспочвенного счастья, чтоб кололи звезды глаз.
Наш герой не в первый раз в тень древесную отходит, там стоит и смотрит вдаль. Ностальгия, грусть, печаль - или что-то в том же роде.
Он стоит и смотрит. Боль отступает понемногу. Память больше не свербит. Оператор внемлет Богу. Ангел по небу летит. Смотрим - то ль на небо, то ль на кремнистую дорогу.
Тут подходит атаман, сто рублей ему в карман.
3.
- Табачку?
- Курить я бросил.
- Что так?
- Смысла в этом нет.
- Ну смотри. Наступит осень, наведет тут марафет. И одно у нас спасенье...
- Непрерывное куренье?
- Ты, я вижу, нигилист. А представь - стоишь в дозоре. Вой пурги и ветра свист. Вахта до зари, а зори тут, как звезды, далеки. Коченеют две руки, две ноги, лицо, два уха... Словом, можешь сосчитать. И становится так глухо на душе, твою, блин, мать! Тут, хоть пальцы плохо гнутся, хоть морзянкой зубы бьются, достаешь из закутка...
- Понимаю.
- Нет. Пока не попробуешь, не сможешь ты понять. Я испытал под огнем тебя. Ну что же, смелость - тоже капитал. Но не смелостью единой жив пожизненный солдат. Похлебай болотной тины, остуди на льдине зад. Простатиты, геморрои не выводят нас из строя. Нам и глист почти что брат.
- А в итоге?
- Что в итоге? Час пробьет - протянешь ноги. А какой еще итог? Как сказал однажды Блок, вечный бой. Покой нам только... да не снится он давно. Балерине снится полька, а сантехнику - говно. Если обратишь вниманье, то один, блин, то другой затрясет сквозь сон ногой, и сплошное бормотанье, то рычанье, то рыданье. Вот он, братец, вечный бой.
- Страшно.
- Страшно? Бог с тобой. Среди пламени и праха я искал в душе своей теплую крупицу страха, как письмо из-за морей. Означал бы миг испуга, что жива еще стезя...
- Дай мне закурить. Мне...
- Туго? То-то, друг. В бою без друга ну, практически, нельзя. Завтра сходим к федералам, а в четверг - к боевикам. В среду выходной. Авралы надоели старикам. Всех патронов не награбишь...
- И в себя не заберешь.
- Ловко шутишь ты, товарищ, тем, наверно, и хорош. Славно мы поговорили, а теперь пора поспать. Я пошел, а ты?
- В могиле буду вволю отдыхать.
- Снова шутишь?
- Нет, пожалуй.
- Если нет, тогда не балуй и об этом помолчи. Тут повалишься со стула - там получишь три отгула, а потом небесный чин даст тебе посмертный номер, так что жив ты или помер...
- И не выйдет соскочить?
- Там не выйдет, тут - попробуй. В добрый час. Но не особо полагайся на пейзаж. При дворе и на заставе - то оставят, то подставят; тут продашь - и там продашь.
- Я-то не продам.
- Я знаю. Нет таланта к торговству. Погляди, луна какая! видно камни и траву. Той тропинкой близко очень до Кривого арыка. В добрый час.
- Спокойной ночи. Может, встретимся.
- Пока.
4.
Ночи и дни коротки - как же возможно такое? Там, над шуршащей рекою, тают во мгле огоньки. Доски парома скрипят, слышится тихая ругань, звезды по Млечному кругу в медленном небе летят. Шлепает где-то весло, пахнет тревогой и тиной, мне уже надо идти, но, кажется, слишком светло.
Контуром черным камыш тщательно слишком очерчен, черным холстом небосвод сдвинут умеренно вдаль, жаворонок в трех шагах как-то нелепо доверчив, в теплой и мягкой воде вдруг отражается сталь.
Я отступаю на шаг в тень обессиленной ивы, только в глубокой тени мне удается дышать. Я укрываюсь в стволе, чтоб ни за что не смогли вы тело мое опознать, душу мою удержать.
Ибо становится мне тесной небес полусфера, звуки шагов Агасфера слышу в любой стороне. Время горит, как смола, и опадают свободно многия наши заботы, многия ваши дела.
Так повзрослевший отец в доме отца молодого видит бутылочек ряд, видит пеленок стопу. Жив еще каждый из нас. В звуках рождается слово. Что ж ты уходишь во мглу, прядь разминая на лбу?
В лифте, в стоячем гробу, пробуя опыт паденья, ты в зеркалах без зеркал равен себе на мгновенье. Но открывается дверь и загорается день, и растворяешься ты в спинах идущих людей...
5.
Он приедет туда, где прохладные улицы, где костел не сутулится, где в чешуйках вода. Где струится фонтан, опадая овалами, тает вспышками алыми против солнца каштан.
Здесь в небрежных кафе гонят кофе по-черному, здесь Сезанн и Моне дышат в каждом мазке, здесь излом кирпича веет зеленью сорною, крыши, шляпы, зонты отступают к реке.
Разгорается день. Запускается двигатель, и автобус цветной, необъятный, как мир, ловит солнце в стекло, держит фары навыкате, исчезая в пейзаже, в какой-то из дыр.
И не надо твердить, что сбежать невозможно от себя, ибо нету другого пути, как вводить и вводить - внутривенно, подкожно этот птичий базар, этот рай травести.
Так давай, уступи мне за детскую цену этот чудный станок для утюжки шнурков, этот миксер, ничто превращающий в пену, этот таймер с заводом на пару веков.
Отвлеки только взгляд от невнятной полоски между небом и гаснущим краем реки. Серпантин, а не серп, и не звезды, а блёстки пусть нащупает взгляд. Ты его отвлеки -
отвлеки, потому что татары и Рюрик, Киреевский, Фонвизин, Сперанский, стрельцы, ядовитые охра и кадмий и сурик, блядовитые дети и те же отцы, Аввакум с распальцовкой и Никон с братвою, царь с кошачьей башкой, граф с точеной косой, три разбитых бутылки с водою живою, тупорылый медведь с хитрожопой лисой, Дима Быков, Тимур - а иначе не выйдет, потому что, браток, по-другому нельзя, селезенка не знает, а печень не видит, потому что генсеки, татары, князья, пусть я так не хочу, а иначе не слышно.
Пусть иначе не слышно - я так не хочу. Что с того, что хомут упирается в дышло? Я не дышлом дышу. Я ученых учу.
Потому что закат и Георгий Иванов. И осталось одно - плюнуть в Сену с моста. Ты плыви, мой плевок, мимо башенных кранов, в океанские воды, в иные места...
|
|
