«Божья коровка, улети на
Небо, принеси мне хлеба!»
…Божья коровка, с красной спинкой в чёрную крапинку, выпускает прозрачные светло-коричневые крылышки и улетает.
Я жду её очень долго. Проходит лето, осень. Моё терпение такое терпеливое, что я сам себе удивляюсь. Но в сентябре, когда выпал первый снег, оно перестаёт ждать.
Я долго смотрю в окно. Птичьи следы на снегу похожи на колос, с которого осыпались зёрна.
- Мама, я хочу хлеба.
Мама вздрагивает, а я готов убить себя за нетерпение. Незнакомое чувство приходит ко мне. Я не могу подобрать слова, чтобы объяснить его. Всё смешивается – бессилие, жалость, любовь, ненависть.
Этот смертельный вихрь закручивает меня и со всего размаха швыряет с подоконника на пол.
Мама склоняется надо мной. Целует мои щёки и коленки.
- Я ничего не просил! Я ничего не говорил. Есть только это моё падение и твоё жаление Мама…
Нет, я не произношу эти слова. Я их ещё не знаю, мне всего шесть лет. Но они – мои чувства в те минуты.
- А знаешь, завтра у нас обязательно будет хлеб. Как только проснёшься…
Зачем, зачем продолжает она тот разговор!
Как завтра может быть хлеб, если в доме холодно, за окном – снег и война. Но мама никогда не обманывала меня. Значит, хлеб будет. Надо только поскорее уснуть.
- Считай до пяти, ты ведь можешь. А хочешь, спою.
Я не хочу этого! Когда-нибудь потом – да, завтра, когда будет хлеб. А сегодня голос у мамы срывается и дрожит, и трётся, как верёвка на качелях.
…Сон был похож на Божью коровку. Она выросла с тех пор, как мы не виделись. Её блестящая спина была тёплой, как скамейка, нагретая солнцем.
- Ну, полетели? – спросила Божья коровка и, не дожидаясь моего согласия, расправила крылья.
- Там есть хлеб, куда мы летим? – спросил я.
- Для всех страждущих.
Последнее слово было непонятно, но оно успокоило меня. Мы летели под небесами.
Какой же хлеб может быть на небе? Но облака вдруг исчезли, и я увидел жёлтое поле пшеницы без начала и конца. По нему прокатывались волны, хотя ветра не было, даже слабого. После каждой такой волны зёрна осыпались с лёгким шорохом. Возле каждого колоса, у корешка лежала маленькая горка зёрен.
- Можно, я поем зерна? – спросил я Божью коровку.
- Конечно. Для этого мы здесь.
Мне было страшно слезать с её тёплой спины на то, что было под ногами: земля – не земля, небо – не небо…
- Не бойся. Твои ноги чисты, как душа.
Я съел всего три зёрнышка, перетерев зубами, и почувствовал давно забытое состояние сытости и покоя. Я вспомнил о маме.
- А для мамы можно?…
Божья коровка кивнула. Но в этом кивке её чёрной головы, была грусть…
- Можно. Только зачем они ей?
- Как зачем?!
- Прости меня, мальчик. Мне удалось поднять только тебя. Ты же видишь, какая я маленькая…
Я опустил в карман куртки два тёплых зёрнышка. Для мамы. Но тут я вспомнил, что голодают наши соседи, и соседи соседей.
- Божья коровка, почему хлеб пропадает, а люди умирают от голода?
- Этого хлеба уже нет на земле, мальчик. Эти поля сгорели.
Божья коровка плакала.
…Мама умерла днём, когда снег почти растаял. Два дня я не брал в рот ни крошки и был сыт.
Весной, когда после болезни меня вывели на улицу, в кармане старой куртки я обнаружил два зёрнышка пшеницы.
За Москва-рекой в полуподвале
Жил высокого роста блондин.
Мы б его помянули едва ли,
Кабы только не случай один.
Он вставал удивительно поздно.
Кое-как расставался со сном.
Батарея хрипела гриппозно.
Белый день грохотал за окном.
Выпив чашку холодного чаю,
Съев арахиса полную горсть,
Он повязывал шарф, напевая,
Брал с крюка стариковскую трость.
Был он молод. С лохматой собакой
Выходил в переулки Москвы.
Каждый вправе героя гулякой
Окрестить. Так и было, увы.
Раз, когда он осеннею ночью
Интересную книгу читал,
Некто белый, незримый воочью,
Знак смятенья над ним начертал.
С той поры временами гуляка
Различал под бесплотным перстом
По веленью незримого знака
Два-три звука в порядке простом.
Две-три ноты, но сколько свободы!
Как кружилась его голова!
А погода сменяла погоду,
Снег ложился, вставала трава.
Белый день грохотал неустанно,
Заставая его в неглиже.
Наш герой различал фортепьяно
На высоком одном этаже.
И бедняга в догадках терялся:
Кто проклятье его разгадал?
А мотив между тем повторялся,
Кто-то сверху ночами играл.
Он дознался. Под кровлей покатой
Жили врозь от людей вдалеке
Злой старик с шевелюрой косматой,
Рядом - девушка в сером платке.
Он внушил себе (разве представишь?
И откуда надежды взялись?),
Что напевы медлительных клавиш
Под руками ее родились.
В день веселой женитьбы героя
От души веселился народ.
Ели первое, ели второе,
А на третье сварили компот.
Славный праздник слегка омрачался,
Хотя "Горько" летело окрест, -
Злой старик в одночасье скончался,
И гудел похоронный оркестр.
Геликоны, литавры, тромбоны.
Спал герой, захмелев за столом.
Вновь литавры, опять геликоны -
Две-три ноты в порядке простом.
Вот он спит. По январскому полю
На громадном летит скакуне.
Видит маленький город, дотоле
Он такого не видел во сне.
Видит ратушу, круг циферблата,
Трех овчарок в глубоком снегу.
И к нему подбегают ребята
Взапуски, хохоча на бегу.
Сзади псы, утопая в кюветах,
Притащили дары для него:
Три письма в разноцветных конвертах -
Вот вам слезы с лица моего!
А под небом заснеженных кровель,
Привнося глубину в эту высь,
С циферблатом на ратуше вровень
Две-три птицы цепочкой.
Проснись!
Он проснулся. Открытая книга.
Ночь осенняя. Сырость с небес.
В полутемной каморке - ни сдвига.
Слышно только от мига до мига:
Ре-ре-соль-ре-соль-ре-до-диез.
1977
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
