Самый обычный день, например, вторник. Самого обычного месяца, допустим, октября. За окном неслышно гудит улица: покой дома охраняют стеклопакеты. В них, как крыльями птица, бьется лето. Иллюзия, рожденная солнечным светом, ласкающим улицу. Можно даже зажмуриться, глядя на светило, и моментально почувствовать, что оно греет, не согревая.
Осень.
Без притворства.
Раскрашивает золотой краской листву, небрежно, словно ребенок, балуясь. Калякает. Кое-как раскрашено и настроение. Говорят, осень что-то там обостряет. Тоску? В чуть поникшей линии плеч, укутанную в цветастый павловопосадский платок - мясистые малиновые розы на черном фоне…
Лицом сквозь стеклопакет. Прислонившись к пыльному зеркалу памяти: Какие грустные дома вокруг! По ним, ерничая, прошлось кистью время, кое-где стряхнув краску. Кое-что заретушировав. Где-то поставив свежие кляксы штукатурки. Теперь они выглядят неряшливо одетыми детьми, предоставленными самим себе, и копошащимися в узкой песочнице-городе. Дом напротив был когда-то домом свиданий. Как же это называлось в дореволюционной России? Дом терпимости? Не так важно. Сейчас там живет несколько семей; во дворе традиционно сохнет белье на цветной бельевой веревке... Две скучные простыни и чьи-то штаны ядовито-розового цвета. Пухлые амурчики с барельефа печально смотрят на гордо трепыхающееся барахло. Справа - брошенный дом. Два окна: одно заколочено досками крест-накрест, второе под порывами ветра хлопает рамой с разбитым стеклом, словно птица с перебитым крылом, пытающаяся взлететь. Когда я прохожу мимо, возникает ощущение, что дом смотрит мне вслед. Будто надеется, что жизнь в него вернется… Какая-то до боли знакомая музыка... В подреберье... Черт, как же пронзительно... Шопен... Грусть в кончиках пальцев, прижатых к окну. Сквозь стеклопакеты. На залитую солнцем улицу. Наверх. Где троллейбусные провода и редкие зубья столбов. А оттуда по маршруту автобуса «26-А». Пять остановок до твоей работы. Ты сейчас в огромном безликом ультрасовременном здании, стремящемся прорезать небо своей вершиной. Я не помню, сколько там этажей. Твое окно - четвертое, если считать сверху вниз. Подлететь к нему и уставиться на тебя. Как есть. Твоя старая рубашка, павловопосадский платок, выцветшие джинсы, шерстяные носки в полоску. Дома холодно. Без тебя.
Ты удивишься. Еще бы! Брови сразу приподнимутся в изумлении, и бессмысленная улыбка пленит твои губы. Мне всегда смешно, когда ты так улыбаешься. Но сейчас я готова расцеловать эту улыбку и звук твоего голоса. Ты же будешь показывать пальцем в сторону кабинета шефа, и гримасничать - называется "делать страшное лицо". Станет еще смешнее. Я протяну тебе руку, зазывая на прогулку. Конечно, ты будешь колебаться. Целых две минуты! Называется "принять обдуманное решение". А потом шагнешь через стекло. Ко мне. И уже вдвоем мы полетим над нашим городом. Обычным днем. Обычного месяца.
Вечером, как всегда, мы будем долго сидеть в уютном кухонном полумраке. Беглая улыбка пробежит по лицу, коснувшись губ воспоминанием, когда я в очередной раз посмотрю на репродукцию над столом.
Шагал.
«Влюбленные. Над городом».
Здесь жил Швейгольц, зарезавший свою
любовницу – из чистой показухи.
Он произнес: «Теперь она в Раю».
Тогда о нем курсировали слухи,
что сам он находился на краю
безумия. Вранье! Я восстаю.
Он был позер и даже для старухи -
мамаши – я был вхож в его семью -
не делал исключения.
Она
скитается теперь по адвокатам,
в худом пальто, в платке из полотна.
А те за дверью проклинают матом
ее акцент и что она бедна.
Несчастная, она его одна
на свете не считает виноватым.
Она бредет к троллейбусу. Со дна
сознания всплывает мальчик, ласки
стыдившийся, любивший молоко,
болевший, перечитывавший сказки...
И все, помимо этого, мелко!
Сойти б сейчас... Но ехать далеко.
Троллейбус полн. Смеющиеся маски.
Грузин кричит над ухом «Сулико».
И только смерть одна ее спасет
от горя, нищеты и остального.
Настанет май, май тыща девятьсот
сего от Р. Х., шестьдесят седьмого.
Фигура в белом «рак» произнесет.
Она ее за ангела, с высот
сошедшего, сочтет или земного.
И отлетит от пересохших сот
пчела, ее столь жалившая.
Дни
пойдут, как бы не ведая о раке.
Взирая на больничные огни,
мы как-то и не думаем о мраке.
Естественная смерть ее сродни
окажется насильственной: они -
дни – движутся. И сын ее в бараке
считает их, Господь его храни.
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
