Солянка была явно переперчённой, Петрович глотнул, огорчённо оставил ложку возле тарелки и обречённо пошёл за стаканом сметаны. Агнесса Петровна никакой остроты не заметила, аккуратно с аппетитом ела, следя глазами за передвижениями Петровича. Оба они работали в плановом отделе, который состоял из них двоих, негласно считали их родственниками, хотя никакими родственниками они не являлись, лишь имели одинаковые отчества, белокурый цвет волос и васильковые глаза. Звали их за глаза ласково – наши Петровичи.
Фабрика именовалась в народе тоже простенько – «Конфетка», и только Петровичи знали точно, сколько в этом году будет произведено птичьего молока на душу населения. Конфеты это были душевные, городским жителям их явно не хватало, хотя хватали они их коробками, но всё норовили вручить кому-нибудь – избалованным родственникам из Москвы, грубому начальнику и его половине или просто пусть лежат, как вложение, как будто конфеты не ржавеют.
Петрович Агнессу боялся, часто засматриваясь на неё, как в зеркало, удивлялся и отводил взгляд. Они, действительно, были похожи, только у Агнессы цвет глаз менялся – от нежно голубого до пронзительно синего, чего за собою он не замечал.
Агнесса обожала фундук в шоколаде, но никогда не брала его в цеху, жадно нагребая в кульки, как другие, она педантично покупала его в магазинчике при фабрике, словно от несанкционированного убывания фундука могла пострадать её отчётность. С Петровичем она никогда не делилась, а однажды вдруг нервно сказала ему: «Угощайтесь».
От неожиданности Петрович опешил, взял две конфеты, в груди слева отдало резкой болью. К врачу он долго не обращался, но всё же пошёл. «Доктор, это, наверное, сердце»… «Нет, это ваш желудок, резкий выброс кислоты, от острого, жирного, даже от шоколада бывает, повышенная кислотность, батенька»…
««То, что тебе дорого, должно быть или далеко, или в безопасности, или в твоей душе» - неписанное правило контрразведчика» Т. твердила наизусть. Но то, что душа тоже может быть прошмонована, она уже убедилась. Сестра проникла в каждую клеточку её могза и тела, чувствовала все её помыслы и недомолвки. Он сделал Т. предложение сразу, как только узнал, что она больна. Ему, молодому психиатру, захотелось вылечить её немедленно, раз и навсегда. Развод Т. затягивался, причины были ему неизвестны, нервы колобродило перманентно. В Москве началась эпидемия, Кащенко было переполнено, он ночевал на работе. Т. читала стихи Эзра Паунд и влюблялась в эго морщины (описалась - в эго морщины, но тоже хорошо, много ли было у него эго...):
Предмет
Вещь сия, у которой набор моральных норм, но нет сути,
Завела знакомство там, где могла быть любовь.
И ничего теперь
не нарушает ее размышлений.
Перевод Р. Пищалова
Он как-то сразу забыл, что хотел уничтожить её жизнь. Т вошла в его судьбу так естественно, как будто была там всегда, увлеклась психиатрией, просиживала с ним ночи на дежурстве, то кемарила вобнимку на кушетке, то внимательно следила за приёмом. Он перестал считать её чужой, приезжей, врагом, неучем. Н. умерла неожиданно и скоропостижно, ни от чего.
Зима. Что делать нам в деревне? Я встречаю
Слугу, несущего мне утром чашку чаю,
Вопросами: тепло ль? утихла ли метель?
Пороша есть иль нет? и можно ли постель
Покинуть для седла, иль лучше до обеда
Возиться с старыми журналами соседа?
Пороша. Мы встаем, и тотчас на коня,
И рысью по полю при первом свете дня;
Арапники в руках, собаки вслед за нами;
Глядим на бледный снег прилежными глазами;
Кружимся, рыскаем и поздней уж порой,
Двух зайцев протравив, являемся домой.
Куда как весело! Вот вечер: вьюга воет;
Свеча темно горит; стесняясь, сердце ноет;
По капле, медленно глотаю скуки яд.
Читать хочу; глаза над буквами скользят,
А мысли далеко... Я книгу закрываю;
Беру перо, сижу; насильно вырываю
У музы дремлющей несвязные слова.
Ко звуку звук нейдет... Теряю все права
Над рифмой, над моей прислужницею странной:
Стих вяло тянется, холодный и туманный.
Усталый, с лирою я прекращаю спор,
Иду в гостиную; там слышу разговор
О близких выборах, о сахарном заводе;
Хозяйка хмурится в подобие погоде,
Стальными спицами проворно шевеля,
Иль про червонного гадает короля.
Тоска! Так день за днем идет в уединеньи!
Но если под вечер в печальное селенье,
Когда за шашками сижу я в уголке,
Приедет издали в кибитке иль возке
Нежданая семья: старушка, две девицы
(Две белокурые, две стройные сестрицы),-
Как оживляется глухая сторона!
Как жизнь, о боже мой, становится полна!
Сначала косвенно-внимательные взоры,
Потом слов несколько, потом и разговоры,
А там и дружный смех, и песни вечерком,
И вальсы резвые, и шопот за столом,
И взоры томные, и ветреные речи,
На узкой лестнице замедленные встречи;
И дева в сумерки выходит на крыльцо:
Открыты шея, грудь, и вьюга ей в лицо!
Но бури севера не вредны русской розе.
Как жарко поцелуй пылает на морозе!
Как дева русская свежа в пыли снегов!
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
