- Черная клякса на черном листе, черные точки на черном холсте…
Девочка по прозвищу Маленький Цахес в самые ответственные моменты в своей жизни любила повторять эту считалочку.
Такая привычка у девочки Светочки появилась в пять лет, после происшествия в детском садике. Случилось это в тот день, когда воспитательнице зачем-то понадобилось отлучиться на полчасика. Присматривать за малышней она оставила свою дочку-второклассницу и двух ее подружек. Девочки были любопытные, игривые и с кучей идей. Им понравилось, что в их власти оказалось столько малышни. И они наперебой стали придумывать, чем бы таким мелкотню озадачить. Вначале школьницы заставили детвору спеть песенку. А потом попросили снять трусики и потрогать у себя "там". Светочка отказалась, и в наказание ее поставили голенькую на подоконник, объявив одногрупникам, что она плохая, и над ней надо смеяться. Все подружки Светочки, а также другие девочки и мальчики (даже хорошенький Вовочка, признававшийся Светочке на днях в любви) стали дружно хохотать, показывая на отступницу своими пальчиками. Пришла воспитательница, спустила Светочку на пол и помогла ей одеться. На другой день дети забыли о случившемся, а Светочка нет. Она почувствовала себя другой, особенной. И уже не могла, как раньше, со всеми дружить.
Некоторое время общение с окружающими давалось ей с трудом. Но вскоре она заставила себя вновь разговаривать с детьми. Девочка Светочка научилась даже быть приятной в разговоре. Только дружить ни с кем ей уже не хотелось. Шла на контакт она теперь только с одной целью _ подставить, унизить, сделать подлость. Причем, вела она себя так только с теми, кто, она точно знала, постоять за себя не мог. С теми же, от кого зависела, девочка Светочка была само обаяние.
Одноклассники в школе Светочку не любили и боялись. Они-то и прозвали ее Маленьким Цахесом _ за то, что ее, как в сказке, окружающие хвалили, не замечая подлых делишек, а за гадости, которые она мастерски учиняла, ругали почему-то их. Светочка гордилась тем, что заставляет считаться с собой этих глупых и никчемных созданий, которые верят в дружбу, честь и еще какие-то неведомые ей чувства.
Учителя подлую девочку тоже не любили. За что, они не могли себе объяснить, отчего им было стыдно. И они, стараясь задобрить совесть, всячески поощряли Светочку. А Маленький Цахес с упоением делала и им гадости, в долгих задушевных беседах с директором школы как бы между прочим рассказывая о якобы совершенных ими проступках.
И директор девочку не любил. Но ценил. Нет, не за наушничество! Этого дурного качества он в девочке не замечал. За что - и сам не мог себе объяснить.
И только Светочка знала, почему ей удается безнаказанно совершать гадости. Главное было - в нужный момент про себя повторять считалочку: "Черная клякса на черном листе, черные точки на черном холсте". А то, что ее никто не любил, ей было совершенно неважно.
Шли годы, Светочка поступила в институт, где продолжала делать маленькие и большие подлости. На первом же курсе все, кто окружал ее, вконец разругались. Соседка по парте наложила на себя руки, ее парень перерезал себе вены и стал инвалидом...
Маленький Цахес уже была высокой привлекательной блондинкой, на которую на улице оглядывались мужчины. Многие из них пытались со Светочкой познакомиться. Но у всех почти сразу же происходили неприятности, и они так же быстро, не отдавая себе в этом отчета, старались избавиться от общения с ней.
Но Маленький Цахес прекрасно знала, чем закончатся ее отношения с мужчинами. К моменту разрыва она успевала завести хорошие отношения с их родными. И после разговора с ними (и прочитанной про себя поговоркой - помните? - "Черная клякса на черном листе, черные точки на черном холсте") у тех почему-то пропадало всякое желание общаться не только с ней, но и сыном, братом...
Светочка взрослела, мудрела, и свои подлости совершала все с большим изяществом. Устроившись на работу, она задумала совершить не "точечную" подлость, как делала раньше, а заложить под очень дружный и, главное, огромный коллектив большую-пребольшую ГАДОСТЬ. Днем и ночью она бормотала себе под нос свою черную поговорку. Сосредоточившись на планируемой гадости, она старалась делать все, чтобы заранее отвести от себя любые подозрения. Больше года Светочка была мила, весела и общительна со своими коллегами. И не было ни одного человека на работе, кто мог бы заподозрить в симпатичной доброжелательной девушке злобного Маленького Цахеса. Все мелкие конфликты и недоразумения, которые порой случаются даже в самой сплоченной компании, она первой бросалась сглаживать и разрешать. Сама вызывалась для выполнения скучных и неприятных обязанностей. Легко соглашалась подменить коллег, а в предпраздничные дни подежурить до вечера. Но при этом Светочка ни на минуту не забывала о задуманном и ежедневно произносила черную свою поговорочку не меньше тысячи раз.
И вот однажды рано утром Маленький Цахес проснулась и поняла: пришла пора! Она появилась на работе в необыкновенно счастливом настроении, так что все это заметили и стали расспрашивать, что произошло. Но Светочка опомнилась, взяла себя в руки и надела на лицо свою обычную маску - с улыбкой не счастливой, а предупредительной.
- Черная! клякса! на черном! листе! черные! точки! на черном! холсте! - бухало в ее воспаленном мозгу. Она так радовалась задуманной подлости, и так переживала, что та, наконец, свершится, что в какой-то момент задохнулась от счастья... и умерла.
Светочкина гадость так и не успела произойти. И весь коллектив искренне плакал, собирая деньги на ее похороны.
Той ночью позвонили невпопад.
Я спал, как ствол, а сын, как малый веник,
И только сердце разом – на попа,
Как пред войной или утерей денег.
Мы с сыном живы, как на небесах.
Не знаем дней, не помним о часах,
Не водим баб, не осуждаем власти,
Беседуем неспешно, по мужски,
Включаем телевизор от тоски,
Гостей не ждем и уплетаем сласти.
Глухая ночь, невнятные дела.
Темно дышать, хоть лампочка цела,
Душа блажит, и томно ей, и тошно.
Смотрю в глазок, а там белым-бела
Стоит она, кого там нету точно,
Поскольку третий год, как умерла.
Глядит – не вижу. Говорит – а я
Оглох, не разбираю ничего –
Сам хоронил! Сам провожал до ямы!
Хотел и сам остаться в яме той,
Сам бросил горсть, сам укрывал плитой,
Сам резал вены, сам заштопал шрамы.
И вот она пришла к себе домой.
Ночь нежная, как сыр в слезах и дырах,
И знаю, что жена – в земле сырой,
А все-таки дивлюсь, как на подарок.
Припомнил все, что бабки говорят:
Мол, впустишь, – и с когтями налетят,
Перекрестись – рассыплется, как пудра.
Дрожу, как лес, шарахаюсь, как зверь,
Но – что ж теперь? – нашариваю дверь,
И открываю, и за дверью утро.
В чужой обувке, в мамином платке,
Чуть волосы длинней, чуть щеки впали,
Без зонтика, без сумки, налегке,
Да помнится, без них и отпевали.
И улыбается, как Божий день.
А руки-то замерзли, ну надень,
И куртку ей сую, какая ближе,
Наш сын бормочет, думая во сне,
А тут – она: то к двери, то к стене,
То вижу я ее, а то не вижу,
То вижу: вот. Тихонечко, как встарь,
Сидим на кухне, чайник выкипает,
А сердце озирается, как тварь,
Когда ее на рынке покупают.
Туда-сюда, на край и на краю,
Сперва "она", потом – "не узнаю",
Сперва "оно", потом – "сейчас завою".
Она-оно и впрямь, как не своя,
Попросишь: "ты?", – ответит глухо: "я",
И вновь сидит, как ватник с головою.
Я плед принес, я переставил стул.
(– Как там, темно? Тепло? Неволя? Воля?)
Я к сыну заглянул и подоткнул.
(– Спроси о нем, о мне, о тяжело ли?)
Она молчит, и волосы в пыли,
Как будто под землей на край земли
Все шла и шла, и вышла, где попало.
И сидя спит, дыша и не дыша.
И я при ней, реша и не реша,
Хочу ли я, чтобы она пропала.
И – не пропала, хоть перекрестил.
Слегка осела. Малость потемнела.
Чуть простонала от утраты сил.
А может, просто руку потянула.
Еще немного, и проснется сын.
Захочет молока и колбасы,
Пройдет на кухню, где она за чаем.
Откроет дверь. Потом откроет рот.
Она ему намажет бутерброд.
И это – счастье, мы его и чаем.
А я ведь помню, как оно – оно,
Когда полгода, как похоронили,
И как себя положишь под окно
И там лежишь обмылком карамели.
Как учишься вставать топ-топ без тапок.
Как регулировать сердечный топот.
Как ставить суп. Как – видишь? – не курить.
Как замечать, что на рубашке пятна,
И обращать рыдания обратно,
К источнику, и воду перекрыть.
Как засыпать душой, как порошком,
Недавнее безоблачное фото, –
УмнУю куклу с розовым брюшком,
Улыбку без отчетливого фона,
Два глаза, уверяющие: "друг".
Смешное платье. Очертанья рук.
Грядущее – последнюю надежду,
Ту, будущую женщину, в раю
Ходящую, твою и не твою,
В посмертную одетую одежду.
– Как добиралась? Долго ли ждала?
Как дом нашла? Как вспоминала номер?
Замерзла? Где очнулась? Как дела?
(Весь свет включен, как будто кто-то помер.)
Поспи еще немного, полчаса.
Напра-нале шаги и голоса,
Соседи, как под радио, проснулись,
И странно мне – еще совсем темно,
Но чудно знать: как выглянешь в окно –
Весь двор в огнях, как будто в с е вернулись.
Все мамы-папы, жены-дочеря,
Пугая новым, радуя знакомым,
Воскресли и вернулись вечерять,
И засветло являются знакомым.
Из крематорской пыли номерной,
Со всех погостов памяти земной,
Из мглы пустынь, из сердцевины вьюги, –
Одолевают внешнюю тюрьму,
Переплывают внутреннюю тьму
И заново нуждаются друг в друге.
Еще немного, и проснется сын.
Захочет молока и колбасы,
Пройдет на кухню, где сидим за чаем.
Откроет дверь. Потом откроет рот.
Жена ему намажет бутерброд.
И это – счастье, а его и чаем.
– Бежала шла бежала впереди
Качнулся свет как лезвие в груди
Еще сильней бежала шла устала
Лежала на земле обратно шла
На нет сошла бы и совсем ушла
Да утро наступило и настало.
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
