Очередное уро. И ты, как всегда, просыпаешься и выходишь на улицу. Ты идёшь в потоке людей, которые, как и ты, спешат по своим делам. Ты вспоминаешь вчерашний вечер и ночь, тебе хочется спать. Но утру это не интересно. Его не тревожит то, что ты делал вчера, оно диктует свою волю, и ты должен идти. Вчера уже давно прошло, и настало сегодня.
И вот ты идёшь, идёшь, и вдруг останавливаешься. Кто-то врезается в тебя, кто-то недоумённо смотрит и проходит мимо, шагает дальше по своим делам, больше не обращая на тебя внимания. Ты отходишь и садишься на лавку. Течение восстанавливается, помеха отошла в сторону. А ты смотришь на всё со стороны. Ты видишь этих людей. Их огромное количество, и они друг другу абсолютно безразличны. Парадокс: людей много, и поэтому каждый из них одинок. А сверху небо, на нём солнце. И каждое утро оно восходит и освещает землю. Ты всегда думал, что солнце встаёт с тобой. То есть ты, конечно, не думал об этом, это вкралось в сознание как-то само собой. На самом же деле, ты встаёшь с солнцем. Люди почему-то этого не замечают, они привыкли. А солнце, тем временем, продолжает греть, хотя на него никто не смотрит, и вряд ли посмотрит хоть раз в жизни. Зачем туда смотреть?
Ты сидишь и вспоминаешь, что было вчера. Вечер и ночь. Что ты делал, что делали другие, о чём ты думал, кого судил. И тебе становится немного стыдно за вчерашнее. Ты чувствуешь вину за какие-то необдуманно сказанные слова, за какие-то спонтанно совершённые действия. Ты хочешь понять, зачем ты это делал, но не можешь. Просто вчера ты не подумал, прежде чем сделать. А сейчас – утро наказывает тебя за это. Ты понимаешь, что это справедливо и пытаешься убедить себя в том, что не жалеешь о содеянном. Тебе больно от этого понимания, но что поделать – ты не можешь убежать от самого себя. Тебя не оставляет ощущение лёгкой вины. И немного грустно.
К тебе приходит осознание того, что ты в первый раз за много лет внезапно остановился и задумался, хоть ненадолго, но вышел из круга. И теперь смотришь на этот круг и видишь, что вчера ты мог сделать то, что давно собирался. Переделать тысячу мелочей. Но ты, как и раньше, не смог взять себя в руки и сосредоточиться. Тебя всё время что-нибудь отвлекало, и это – неизбежные законы круга, в котором ты живёшь. Постоянное напряжение и нехватка времени. А ты всё бежишь и пытаешься успеть, при этом забывая о мелочах. И в этой суматохе ты как будто размениваешь себя на эти мелочи. И жизнь от этого тоже становиться мелочной. Всё в жизни начинает казаться ненужным, необязательным и не стоящим никаких усилий.
Ты сидишь и вспоминаешь. Вчера было вчера. Сегодняшнее утро расставило всё по своим местам. Ты вспоминаешь тех, на кого обижался и тех, кого обидел. Ты понимаешь, как это было мелочно. И прощаешь их. И просишь простить тебя. Но никому до тебя, сидящего на лавке в стороне, по-прежнему нет дела. Никто не слышит твоих извинений. Но тебе это не важно, главное – ты сам знаешь, что простил и попросил прощения.
Ты встаёшь и идёшь дальше. Ты думаешь, что это с тобой было? Думаешь об этом с усмешкой. Ты знаешь, что будет день, будет вечер, и ты придёшь домой, как всегда уставший. Ты знаешь, что в этой бесконечной круговерти ты забудешь о сегодняшнем утре. Но лишь до следующего рассвета.
Когда она в церковь впервые внесла
дитя, находились внутри из числа
людей, находившихся там постоянно,
Святой Симеон и пророчица Анна.
И старец воспринял младенца из рук
Марии; и три человека вокруг
младенца стояли, как зыбкая рама,
в то утро, затеряны в сумраке храма.
Тот храм обступал их, как замерший лес.
От взглядов людей и от взоров небес
вершины скрывали, сумев распластаться,
в то утро Марию, пророчицу, старца.
И только на темя случайным лучом
свет падал младенцу; но он ни о чем
не ведал еще и посапывал сонно,
покоясь на крепких руках Симеона.
А было поведано старцу сему,
о том, что увидит он смертную тьму
не прежде, чем сына увидит Господня.
Свершилось. И старец промолвил: "Сегодня,
реченное некогда слово храня,
Ты с миром, Господь, отпускаешь меня,
затем что глаза мои видели это
дитя: он - Твое продолженье и света
источник для идолов чтящих племен,
и слава Израиля в нем." - Симеон
умолкнул. Их всех тишина обступила.
Лишь эхо тех слов, задевая стропила,
кружилось какое-то время спустя
над их головами, слегка шелестя
под сводами храма, как некая птица,
что в силах взлететь, но не в силах спуститься.
И странно им было. Была тишина
не менее странной, чем речь. Смущена,
Мария молчала. "Слова-то какие..."
И старец сказал, повернувшись к Марии:
"В лежащем сейчас на раменах твоих
паденье одних, возвышенье других,
предмет пререканий и повод к раздорам.
И тем же оружьем, Мария, которым
терзаема плоть его будет, твоя
душа будет ранена. Рана сия
даст видеть тебе, что сокрыто глубоко
в сердцах человеков, как некое око".
Он кончил и двинулся к выходу. Вслед
Мария, сутулясь, и тяжестью лет
согбенная Анна безмолвно глядели.
Он шел, уменьшаясь в значеньи и в теле
для двух этих женщин под сенью колонн.
Почти подгоняем их взглядами, он
шел молча по этому храму пустому
к белевшему смутно дверному проему.
И поступь была стариковски тверда.
Лишь голос пророчицы сзади когда
раздался, он шаг придержал свой немного:
но там не его окликали, а Бога
пророчица славить уже начала.
И дверь приближалась. Одежд и чела
уж ветер коснулся, и в уши упрямо
врывался шум жизни за стенами храма.
Он шел умирать. И не в уличный гул
он, дверь отворивши руками, шагнул,
но в глухонемые владения смерти.
Он шел по пространству, лишенному тверди,
он слышал, что время утратило звук.
И образ Младенца с сияньем вокруг
пушистого темени смертной тропою
душа Симеона несла пред собою
как некий светильник, в ту черную тьму,
в которой дотоле еще никому
дорогу себе озарять не случалось.
Светильник светил, и тропа расширялась.
16 февраля 1972
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
