А следующей зимой Чия заболела. Она лежала в пещере своего отца возле самого очага и дрожала от холода. Она закуталась в большую шкуру росомахи и все равно дрожала. Внутри у нее что-то хрипело, а от кашля болел живот и сводило ноги.
Мыа не отходил от нее уже целых три дня. Так и жил в чужой пещере. Мать не возражала: меньше ртов - больше мяса. Тем более что охотник из Мыа совсем никудышний. Сестренка Чии - Кая, худющая девочка с огромными глазами - испуганно поглядывала, как он распоряжается в ее жилище. Он ведь не просто давал Чии кислые красные ягодки. Нет, он брал оленью кость и толок их в своей глиняной чашке, наливал воду и грел на костре. Чия пила эту лечебную воду и, должно быть, поэтому до сих пор не умерла.
Когда ягодки закончились, Мыа послал Каю за новыми. Их нужно было выкопать из-под снега в низине по ту сторону холма. Но Кая не дошла до холма. Громко крича, она ворвалась в пещеру и бухнулась на шкуру при входе.
- Там птица! Большая птица!
- Мало ли больших птиц на свете, - проворчал Мыа. - Нам все равно ее не поймать.
- Хотя бы посмотри на нее! Это очень страшная птица!
- Ладно, посмотрю. А ты пригляди за сестрой.
Но Кая увязалась за Мыа и теперь стояла у него за спиной. Птицу было видно от самой пещеры. Мыа сразу понял, что ягодок он не достанет, пока птица не улетит, потому что размером она была не меньше мамонта и летала как раз над брусничным болотом. Все племя потихоньку вышло из пещер и теперь молча смотрело в небо.
Птица покружила еще немного, взмахивая широкими кожистыми крыльями, а потом вдруг повернула в сторону деревни и стала быстро снижаться. Почти все с визгом разбежались, и только Мыа видел, как птица влетела в одну из пустых пещер и осталась там.
Немного погодя любопытная Кая снова подошла к Мыа и спросила:
- Что это?
Мыа понял ее вопрос и сказал:
- Мы будем называть это - дракон.
Он сам сходил за брусникой, а когда вернулся, возле пещеры с драконом уже стояли люди и обсуждали, как его убить.
- Много мяса! Очень много! - подзадоривал охотников Рыо, стуча копьем в плотный снег. - Хватит всем!
Мыа послушал брата, хмыкнул и пошел заваривать чай.
Назавтра люди еще ничего не придумали, но построили перед входом в пещеру частокол из молодых сосен, чтобы дракон не смог выбраться. Рыо настолько разошелся, что бросил в пещеру большой камень, надеясь ранить дракона. В ответ из темноты метнулось желтое пламя, и от частокола остались обугленные пеньки.
Люди снова разбежались и больше уже не возвращались. Все поняли, что дракона им не одолеть. Но Мыа это не интересовало, потому что Чии становилось все хуже. Ее тело сделалось горячим, а щеки ввалились так, будто она месяц не ела. Мыа держал ее за руку и чувствовал, что это из него уходит жизнь.
А еще через два дня Кая вместе с ягодами принесла новость, что дракон вылез из пещеры и улетел.
- Зачем же он прилетал? - спросил Мыа, чтобы поддержать разговор.
- Не знаю. Я думала, он злой и есть хочет. Нас есть. А вышло, что просто так.
- Просто так? - переспросил Мыа. - Посиди с Чией, я пойду посмотрю.
Пробравшись сквозь остатки частокола, Мыа осторожно вошел в пещеру. Остро пахло большим опасным зверем. Стены покрылись копотью от его дыхания. На расплавленном и застывшем камне остались впечатляющие следы когтей. А в самой глубине у стены лежала мягкая зеленая шкура, излучавшая нежное, ласковое тепло.
Мыа завернул Чию в эту бесконечно теплую шкуру, лег рядом и впервые за несколько дней по-настоящему заснул. Теперь он был убежден, что ничего не бывает просто так и что все будет хорошо.
Здесь когда-то ты жила, старшеклассницей была,
А сравнительно недавно своевольно умерла.
Как, наверное, должна скверно тикать тишина,
Если женщине-красавице жизнь стала не мила.
Уроженец здешних мест, средних лет, таков, как есть,
Ради холода спинного навещаю твой подъезд.
Что ли роз на все возьму, на кладбище отвезу,
Уроню, как это водится, нетрезвую слезу...
Я ль не лез в окно к тебе из ревности, по злобе
По гремучей водосточной к небу задранной трубе?
Хорошо быть молодым, молодым и пьяным в дым —
Четверть века, четверть века зряшным подвигам моим!
Голосом, разрезом глаз с толку сбит в толпе не раз,
Я всегда обознавался, не ошибся лишь сейчас,
Не ослышался — мертва. Пошла кругом голова.
Не любила меня отроду, но ты была жива.
Кто б на ножки поднялся, в дно головкой уперся,
Поднатужился, чтоб разом смерть была, да вышла вся!
Воскресать так воскресать! Встали в рост отец и мать.
Друг Сопровский оживает, подбивает выпивать.
Мы «андроповки» берем, что-то первая колом —
Комом в горле, слуцким слогом да частушечным стихом.
Так от радости пьяны, гибелью опалены,
В черно-белой кинохронике вертаются с войны.
Нарастает стук колес, и душа идет вразнос.
На вокзале марш играют — слепнет музыка от слез.
Вот и ты — одна из них. Мельком видишь нас двоих,
Кратко на фиг посылаешь обожателей своих.
Вижу я сквозь толчею тебя прежнюю, ничью,
Уходящую безмолвно прямо в молодость твою.
Ну, иди себе, иди. Все плохое позади.
И отныне, надо думать, хорошее впереди.
Как в былые времена, встань у школьного окна.
Имя, девичью фамилию выговорит тишина.
1997
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
