…тогда он очнулся. Вокруг стоял шум, вечеринка продолжалась. Дима посмотрел по сторонам и снова уткнулся в пьяные руки Маши. Ему не было весело, ему не было грустно. Его не было – он чувствовал пустоту себя, окутавшую весь этот сигаретный хлам цепью бессмысленности. Громкость бывает разной, подумал он. Вот громкость дома, когда в абсолютной тишине ты слышишь почти колокольный звон крепких стен. Вот громкость базарной торговки, крикливой и бойкой бабенки. Громкость душевных ран. Ее не сделать тише, не выключить насовсем. Он думал о Вове. Вова отражался о потную кожу Маши. Он пропитал собой Машу. Маша стала тенью. Маша, Маша…
Все говорили, что Дима и Маша очень похожи. Диме нравилось думать об этом. Его младшая сестричка была красивой и обольстительной девушкой. Она росла сама по себе, но всегда рядом с Димой. Он следил, чтобы она читала хорошие книги, смотрела нужные фильмы, слушала Музыку. Когда молодые люди знакомились с Машей, они всегда удивлялись, что Маша читает Мёрдок и Достоевского, Мураками и Бёлля, знает, кто такие Моррисон и Джоплин, узнает кадры Бертолучи. Но вот беда – со временем она стала чуть умнее остальных. Мужчины и женщины стали ей не так интересны, как удивительные личности.
Маша плакала.
-Выйдем?
-Ага.
Они вышли на свежий воздух. Маша закурила.
-Он обвинил меня в том, что заболел.
Дима промолчал.
-Целый год я поддерживала его, теперь все стало известно – ему осталось мало времени. Он озлобился, он ненавидит меня, он обвиняет, обвиняет меня!
Дима обнял ее и начал успокаивать, что он мог ей предложить еще?..
Вова заболел. Очень сильно похудел. Болезнь съедала его изнутри. Теперь он подписывал свои работы как «Качественное зло», страшно иронизируя по поводу собственной болезни. Наверное, он боялся будущего. Странно, что начинаешь его боятся, когда совсем не остается ни сил, ни каких-либо других возможностей жить.
«Сестренка, у тебя новые морщинки. Поплачь и улыбнись, жизнь черно-белая…» С кладбища шли молча.
Нынче ветрено и волны с перехлестом.
Скоро осень, все изменится в округе.
Смена красок этих трогательней, Постум,
чем наряда перемена у подруги.
Дева тешит до известного предела -
дальше локтя не пойдешь или колена.
Сколь же радостней прекрасное вне тела!
Ни объятья невозможны, ни измена.
* * *
Посылаю тебе, Постум, эти книги.
Что в столице? Мягко стелют? Спать не жестко?
Как там Цезарь? Чем он занят? Все интриги?
Все интриги, вероятно, да обжорство.
Я сижу в своем саду, горит светильник.
Ни подруги, ни прислуги, ни знакомых.
Вместо слабых мира этого и сильных -
лишь согласное гуденье насекомых.
* * *
Здесь лежит купец из Азии. Толковым
был купцом он - деловит, но незаметен.
Умер быстро - лихорадка. По торговым
он делам сюда приплыл, а не за этим.
Рядом с ним - легионер, под грубым кварцем.
Он в сражениях империю прославил.
Сколько раз могли убить! а умер старцем.
Даже здесь не существует, Постум, правил.
* * *
Пусть и вправду, Постум, курица не птица,
но с куриными мозгами хватишь горя.
Если выпало в Империи родиться,
лучше жить в глухой провинции у моря.
И от Цезаря далёко, и от вьюги.
Лебезить не нужно, трусить, торопиться.
Говоришь, что все наместники - ворюги?
Но ворюга мне милей, чем кровопийца.
* * *
Этот ливень переждать с тобой, гетера,
я согласен, но давай-ка без торговли:
брать сестерций с покрывающего тела -
все равно что дранку требовать от кровли.
Протекаю, говоришь? Но где же лужа?
Чтобы лужу оставлял я - не бывало.
Вот найдешь себе какого-нибудь мужа,
он и будет протекать на покрывало.
* * *
Вот и прожили мы больше половины.
Как сказал мне старый раб перед таверной:
"Мы, оглядываясь, видим лишь руины".
Взгляд, конечно, очень варварский, но верный.
Был в горах. Сейчас вожусь с большим букетом.
Разыщу большой кувшин, воды налью им...
Как там в Ливии, мой Постум, - или где там?
Неужели до сих пор еще воюем?
* * *
Помнишь, Постум, у наместника сестрица?
Худощавая, но с полными ногами.
Ты с ней спал еще... Недавно стала жрица.
Жрица, Постум, и общается с богами.
Приезжай, попьем вина, закусим хлебом.
Или сливами. Расскажешь мне известья.
Постелю тебе в саду под чистым небом
и скажу, как называются созвездья.
* * *
Скоро, Постум, друг твой, любящий сложенье,
долг свой давний вычитанию заплатит.
Забери из-под подушки сбереженья,
там немного, но на похороны хватит.
Поезжай на вороной своей кобыле
в дом гетер под городскую нашу стену.
Дай им цену, за которую любили,
чтоб за ту же и оплакивали цену.
* * *
Зелень лавра, доходящая до дрожи.
Дверь распахнутая, пыльное оконце,
стул покинутый, оставленное ложе.
Ткань, впитавшая полуденное солнце.
Понт шумит за черной изгородью пиний.
Чье-то судно с ветром борется у мыса.
На рассохшейся скамейке - Старший Плиний.
Дрозд щебечет в шевелюре кипариса.
март 1972
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
