Вообще, Митрофаныч матерился всегда и материл всех: дирктора, меня и прочих, кто попадался ему на глаза. Директора, за то что он директор,меня. за то что я еврей, а остальных, просто так, по делу и без дела.Но, несмотря, на его оголтелый антисемимитизм, о чём он вообще вряд ли догадывался, мы с ним жили дружно. И посвоему понимали друг друга.И если кто-то из нас болел, а чаще"болел" Митрофаныч, мы друг по другу скучали, хотя в этом никогда не признавались даже себе.А когда я три дня не выходил на работу по случаю женитьбы, Митрофаныч ходил по фабрике со словами:"Вот хитрый еврей, специально женился, чтоб на работу не ходить." Поинится, когда я закончил институт, Митрофаныч важно обращался ко всем:"Слыхали,Яшка. еврей наш. институт закончил.большой институт, имени Ленина.Простым институтам имя Ленина хрен дадут.Да,он,Яшка далеко пойдёт.Далеко.Он с нашей дорожки уйдёт, уйдёт само сабой."
И он не удивился.увидев меня с бутылкой."Московской", в его цехе обжига. Разлив по стакану, Митрофаныч спросил:"Ну что . Яша.должность хорошую получил? Денег много будут платить?""Само собой,- и не дожидаясь ответа, продолжил:И денег болше и работа чистая.Ну и правильно. Не хрена тебе здесь делать, водку пить. А там будешь во всём чистом." Перекрестил меня и спрятал оставшиеюся водку в шкафчик, к обеду.А я ушёл, но всю оставшеюся жизнь помнил нашу маленькую фабрику.
Митрофаныч был человеком скандальным. Сидя на низенькой лавочке, всегда ругался.Без этого он просто не мог.Без причины мог прогнать кота Ваську, или фабричную собаку Тобика, или наоборот, проявив к ним особую сердечность, отдать часть своего обеда.Ел он всегда из алюминевой миски ложкой, как привык в плену.
"Мы,когда в плен попали,так нас по первости в сарае держали. А по нужде не выпускали.И приходилось нам по большой нужде эти свои миски пользовать, и жрать давали в те же миски, успеешь вымыть хорошо, а не успеешь как хочешь, туда же кашу."
Несмотря на его убогую речь, которая была сплошь пересыпана различными чисто деревенскими вырожениями, он был коренным москвичом, но по рассказам вся его родня была тесно связана с деревней.Подтверждением тому были частые наезды в Москву его двоюродных братьев из Михнева.Вся фабрика помнит случай, когда митрофаныч взяв трояк,который его товарищи по труду сгоношили на бутылку, пропал до утра. А утром пришёл вместе с михневским брательником, прося у женщин на опохмелку."Товарищи",хотели припомнить ему вчерашнее вероломство,но,видя жалкий вид братьев, посоветовали идти к Нине.Но в таком виде к Нине идти он наотрез отказался.Вся компания уставилась на меня,и я пошёл к Нине прость трёшник на опохмелку Митрофанычу.
Митрофаныч был женат. Жена его работала на нашей фабрике, ничем особенным не отличалась от других женщин. Постоянно ругала жизнь и пьяную морду мужа."Опять эта морда на ночь глядя пришёл!" Не просил он у жены, а вот Нина ему редко отказывала в трёшке.Она была откровенной любовью Митрофаныча.В день получки, пропустив пару стаканов, к концу работы он сидел возле рабочего места Нины и объяснялся ей в любви.Нина, смеясь. прогоняла его, пугала женой, но всё это было бесполезно. Это был час Митрофаныча,он был влюблён как прищавый юноша."Нина,Милая. уедем отсюда, разве здесь жизнь,с твоей-то красотой, разве можно так жить!"
Дело доходило до вмешательства жены:"Чего удумал старый чёрт!Кто с тобой с беспорточным куда поедет?А?Куда ехать собрался, опять в Германию? Так там пьяниц не принимают!"
Воспоминания о Германии было его любимым коньком.Всё сводилось к тому, что жить можно только в Германии,а в России одна бестолковость.О Германии он рассказывал и солнцевским женщинам. работающим на родственном нам предприятии, куда мы приехали по наряду для получения нужных нам изделий. Митрофаныч куда-то запропастился. и мы,не дождавшись его. уехали.К вечеру, в большом подпитии, Митрофаныч вернулся на здешнею фабрику и стал искать дорогу в Сокольники."Мало нам своих пьяниц. местных, вот тебе и из Москвы пожаловали.,-смеялись здешние работницы. Уговорив директора, я взял машину и поехал за Митькой.Он спал в углу, на соломе и когда я его с трудом разбудил. начал спрашивать меня о Нине.
На другой день по фабрике разнеслась весть о внезапной смерти Нины. Нина умерла от заражения крови во время аборта на дому.
Гроб с её телом привезли на фабрику.Горе было всеобщим, её все любили.Митрофаныч был трезв и всё время молчал, жена со страхом смотрела на него."Господи!Митя,да выпей малость."После кладбища его никто не видел. Неделю он где-то проподал, наверное в Михневе.Пить стал меньше и почти перестал материться.А Тобик тепарь не отходил от Митьки и души в нём не чаял.
Проснуться было так неинтересно,
настолько не хотелось просыпаться,
что я с постели встал,
не просыпаясь,
умылся и побрился,
выпил чаю,
не просыпаясь,
и ушел куда-то,
был там и там,
встречался с тем и с тем,
беседовал о том-то и о том-то,
кого-то посещал и навещал,
входил,
сидел,
здоровался,
прощался,
кого-то от чего-то защищал,
куда-то вновь и вновь перемещался,
усовещал кого-то
и прощал,
кого-то где-то чем-то угощал
и сам ответно кем-то угощался,
кому-то что-то твердо обещал,
к неизъяснимым тайнам приобщался
и, смутной жаждой действия томим,
знакомым и приятелям своим
какие-то оказывал услуги,
и даже одному из них помог
дверной отремонтировать замок
(приятель ждал приезда тещи с дачи)
ну, словом, я поступки совершал,
решал разнообразные задачи —
и в то же время двигался, как тень,
не просыпаясь,
между тем, как день
все время просыпался,
просыпался,
пересыпался,
сыпался
и тек
меж пальцев, как песок
в часах песочных,
покуда весь просыпался,
истек
по желобку меж конусов стеклянных,
и верхний конус надо мной был пуст,
и там уже поблескивали звезды,
и можно было вновь идти домой
и лечь в постель,
и лампу погасить,
и ждать,
покуда кто-то надо мной
перевернет песочные часы,
переместив два конуса стеклянных,
и снова слушать,
как течет песок,
неспешное отсчитывая время.
Я был частицей этого песка,
участником его высоких взлетов,
его жестоких бурь,
его падений,
его неодолимого броска;
которым все мгновенно изменялось,
того неукротимого броска,
которым неуклонно измерялось
движенье дней,
столетий и секунд
в безмерной череде тысячелетий.
Я был частицей этого песка,
живущего в своих больших пустынях,
частицею огромных этих масс,
бегущих равномерными волнами.
Какие ветры отпевали нас!
Какие вьюги плакали над нами!
Какие вихри двигались вослед!
И я не знаю,
сколько тысяч лет
или веков
промчалось надо мною,
но длилась бесконечно жизнь моя,
и в ней была первичность бытия,
подвластного устойчивому ритму,
и в том была гармония своя
и ощущенье прочного покоя
в движенье от броска и до броска.
Я был частицей этого песка,
частицей бесконечного потока,
вершащего неутомимый бег
меж двух огромных конусов стеклянных,
и мне была по нраву жизнь песка,
несметного количества песчинок
с их общей и необщею судьбой,
их пиршества,
их праздники и будни,
их страсти,
их высокие порывы,
весь пафос их намерений благих.
К тому же,
среди множества других,
кружившихся со мной в моей пустыне,
была одна песчинка,
от которой
я был, как говорится, без ума,
о чем она не ведала сама,
хотя была и тьмой моей,
и светом
в моем окне.
Кто знает, до сих пор
любовь еще, быть может…
Но об этом
еще особый будет разговор.
Хочу опять туда, в года неведенья,
где так малы и так наивны сведенья
о небе, о земле…
Да, в тех годах
преобладает вера,
да, слепая,
но как приятно вспомнить, засыпая,
что держится земля на трех китах,
и просыпаясь —
да, на трех китах
надежно и устойчиво покоится,
и ни о чем не надо беспокоиться,
и мир — сама устойчивость,
сама
гармония,
а не бездонный хаос,
не эта убегающая тьма,
имеющая склонность к расширенью
в кругу вселенской черной пустоты,
где затерялся одинокий шарик
вертящийся…
Спасибо вам, киты,
за прочную иллюзию покоя!
Какой ценой,
ценой каких потерь
я оценил, как сладостно незнанье
и как опасен пагубный искус —
познанья дух злокозненно-зловредный.
Но этот плод,
ах, этот плод запретный —
как сладок и как горек его вкус!..
Меж тем песок в моих часах песочных
просыпался,
и надо мной был пуст
стеклянный купол,
там сверкали звезды,
и надо было выждать только миг,
покуда снова кто-то надо мной
перевернет песочные часы,
переместив два конуса стеклянных,
и снова слушать,
как течет песок,
неспешное отсчитывая время.
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
