КАКАО-- ИЛИ УРОК ИСТОРИИ / Повторное, с изменениями/
Это был пятый послевоенный год. Но для нас 15-ти и 16-ти летних пацанов, война ещё не ушла, она была за нашими спинами и мы её ощущали своими некрепкими, почти детскими плечами. Она чувствовалась во многом, в наших привычках, в нашем отношении к жизни, и хотя уже несколько лет, как отменили карточки, и мечта, детская мечта в годы войны, съесть одному целый батон белого хлеба, уже осуществилась, война ещё крепко сидела в наших душах. Я, как и многие мальчишки той поры, не мог учиться в средней школе. Маме было тяжело на небольшую зарплату содержать двух мальчиков, и я поступил в ремесленное училище. Полиграфическое РУ номер 25 при типографии и издательстве газеты "Правда" им. В.И.Ленина. (Ныне Дом Прессы, который в феврале 2006-года сгорел)
По тем временам наше училище было одним из лучших а Москве. У нас было хорошее обмундирование, питание, трудовое обучение и воспитание. Но, несмотря, на все это , мы были детьми из неблагополучных семей, или проще, "ремесло",мелкая московская шпана. И отношение к нам было двояким. Иногда за наше озорство, а чаще и хулиганство, нам в спины летели нелестные замечания, но и вместе с тем москвичи знали, что мы сплошная безотцовщина, и чаще просто вздыхали, жалея нас.
Помимо трудового обучения, нам преподавали общие дисциплины из программы средней школы- математику, историю, литературу, русский язык. Но, конечно основным в РУ было трудовое обучение. Мы были будущими печатниками.
Старшим мастером у нас был, ярко рыжий, всегда аккуратный, Георгий Васильевич, который иногда раздавал нам подзатыльники по -отцовски,любя нас, и даже меня, еврейского мальчика, никогда не выделял по этому признаку. А моим сверстникам, часто выступавшим по еврейскому вопросу, говорил назидательно:"Евреи коммерческий народ,и ничего в этом плохого нет..." И мои товарищи успокаивались.
Изредка к нам в училище приходили делегации. Обычно советские, которые всё с восторгом осматривали,- нашу столовую, с декоративными колоннами и с картинами Шишкина и Айвазовского, с белыми скатертями на обеденных столах, наш спортзал при ДК"Правда", само училище, а мы с гордостью отвечали, на их "допустимые" вопросы.
Но вот однажды, когда у нас шёл урок истории, вдруг неожиданно в класс вошло много людей. Был и наш директор Московкин, мастер Георгий Васильевич и ещё несколько незнакомых. Среди них выделялся довольно крупный мужчина, хорошо одетый,холёный, в чёрном костюме, в белой рубашке с красивым галстуком, на обшлагах рубашки виднелись яркие запонки, которые сверкали и привлекали наше внимание. И первым обратился к нам этот необычный человек. Он обратился к нам, к мальчишкам, на английском. Сказав, что он из Великобритании, что занимается работой по трудовому воспитанию английских детей. Рядом с ним стояла переводчица, из наших, и старательно всё переводила. Он спросил:"Как к нам относится начальство, как нас одевают?" Один из мальчиков, которого он попросил ответить, встав, отвечал, что одевают тепло, а начальство хорошее.
- Как вас кормят?- спросил он другого.
Тот также отвечал односложно, что хорошо. Но видимо его эти односложные ответы не удовлетворили. И он решил заострить вопрос:"А скажите, вам дают какао?" Мы молчали. В классе наступила напряжённая тишина.
Что такое "какао", многие не знали, поскольку часть ребят была из деревень, да и не все москвичи в то время знали, что это такое. Я-то пил какао, мама иногда варила, но я промолчал, ждал что будет дальше.
И вдруг, неожиданно для всех, к нам обратился, скромно стоявший в стороне, наш мастер, Георгий Васильевич:"Ребята, встаньте у кого нет отцов!"
Мы, все сорок мальчиков встали, сверкая своими наголо стриженными головами. Только Коля Блохин, остался сидящим на последней парте.Переводчица что-то быстро проговорила по-английски господину англичанину.
- А почему этот мальчик сидит?- спросил холёный господин,- у него есть отец?
-Да,- ответил Георгий Васильевич, но без обеих ног, он их потерял под Сталинградом.
Англичанин, ошеломлённый, смотрел на наши одинаковые головы, переводя взгляд с одного на другого и тихо, почти шёпотом промолвил"ам сорри"."Простите". И вдруг неожиданно сделал глубокий поклон нам пацанам, ещё раз сказал "ам сорри" и вышел. За ним, оглядываясь на нас, вышли все остальные. А мы продолжили урок истории.
Нынче ветрено и волны с перехлестом.
Скоро осень, все изменится в округе.
Смена красок этих трогательней, Постум,
чем наряда перемена у подруги.
Дева тешит до известного предела -
дальше локтя не пойдешь или колена.
Сколь же радостней прекрасное вне тела!
Ни объятья невозможны, ни измена.
* * *
Посылаю тебе, Постум, эти книги.
Что в столице? Мягко стелют? Спать не жестко?
Как там Цезарь? Чем он занят? Все интриги?
Все интриги, вероятно, да обжорство.
Я сижу в своем саду, горит светильник.
Ни подруги, ни прислуги, ни знакомых.
Вместо слабых мира этого и сильных -
лишь согласное гуденье насекомых.
* * *
Здесь лежит купец из Азии. Толковым
был купцом он - деловит, но незаметен.
Умер быстро - лихорадка. По торговым
он делам сюда приплыл, а не за этим.
Рядом с ним - легионер, под грубым кварцем.
Он в сражениях империю прославил.
Сколько раз могли убить! а умер старцем.
Даже здесь не существует, Постум, правил.
* * *
Пусть и вправду, Постум, курица не птица,
но с куриными мозгами хватишь горя.
Если выпало в Империи родиться,
лучше жить в глухой провинции у моря.
И от Цезаря далёко, и от вьюги.
Лебезить не нужно, трусить, торопиться.
Говоришь, что все наместники - ворюги?
Но ворюга мне милей, чем кровопийца.
* * *
Этот ливень переждать с тобой, гетера,
я согласен, но давай-ка без торговли:
брать сестерций с покрывающего тела -
все равно что дранку требовать от кровли.
Протекаю, говоришь? Но где же лужа?
Чтобы лужу оставлял я - не бывало.
Вот найдешь себе какого-нибудь мужа,
он и будет протекать на покрывало.
* * *
Вот и прожили мы больше половины.
Как сказал мне старый раб перед таверной:
"Мы, оглядываясь, видим лишь руины".
Взгляд, конечно, очень варварский, но верный.
Был в горах. Сейчас вожусь с большим букетом.
Разыщу большой кувшин, воды налью им...
Как там в Ливии, мой Постум, - или где там?
Неужели до сих пор еще воюем?
* * *
Помнишь, Постум, у наместника сестрица?
Худощавая, но с полными ногами.
Ты с ней спал еще... Недавно стала жрица.
Жрица, Постум, и общается с богами.
Приезжай, попьем вина, закусим хлебом.
Или сливами. Расскажешь мне известья.
Постелю тебе в саду под чистым небом
и скажу, как называются созвездья.
* * *
Скоро, Постум, друг твой, любящий сложенье,
долг свой давний вычитанию заплатит.
Забери из-под подушки сбереженья,
там немного, но на похороны хватит.
Поезжай на вороной своей кобыле
в дом гетер под городскую нашу стену.
Дай им цену, за которую любили,
чтоб за ту же и оплакивали цену.
* * *
Зелень лавра, доходящая до дрожи.
Дверь распахнутая, пыльное оконце,
стул покинутый, оставленное ложе.
Ткань, впитавшая полуденное солнце.
Понт шумит за черной изгородью пиний.
Чье-то судно с ветром борется у мыса.
На рассохшейся скамейке - Старший Плиний.
Дрозд щебечет в шевелюре кипариса.
март 1972
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
