Аэропорт был наполнен обычной вяло кипящей суетой. Броуновское движение людей и чемоданов плавно сгущалось и рассеивалось, смещалось к центру и растекалось по углам. Инга сидела за круглым алюминиевым столиком кафе и пила неприятный кофе. Ей нравилось предвкушение дороги. Каждое такое перемещение в пространстве отчего-то напоминало фантастический роман с путешествиями во времени. Казалось, ее ждет не банальный железный Боинг, а настоящий межгалактический шаттл, готовый пронести сквозь черные дыры прошлого в далекое нереальное будущее.
Одиночество в толпе обостряло в Инге ее личное перманентное одиночество. В нем не существовало боли, пошлого страдания или какого-нибудь книжного чувства неполноценности. В нем был личный уют и постоянно поддерживаемый приятный климат. Сколько Инга не пыталась сближаться с людьми, так ничего путного и не выходило. Два мужа ушли от нее к другим женщинам. Подруги повыскакивали замуж - погрузились в отдельные семейные аквариумы и смотрели на Ингу через толстые стекла свое семейного благополучия. Иногда та или иная подруга неожиданно звонила и жаловалась на свой аквариум. Точнее на мужиков в целом или детей вообще, но имея в виду конечно же свои собственные нестыковки с ближними. Инга выслушивала и поддерживала, оставаясь в недоумении по поводу обитания в искусственном кусочке жизни, огороженном стеклянным забором.
Инга давно уже не искала пресловутый смысл жизни в других людях. Она искала его в себе. Еще в детстве, когда единственным настоящим близким другом ей был личный дневник – надежный хранитель тайн сердца – Инга ощущала, что все самое главное заключено в ней самой. Главный смысл, тайна, за которой все гонятся и бросаются в омуты с головой, запаян глубоко внутри, в кусочке вечной мерзлоты где-то в середине души. Инге за всю ее сорокалетнюю судьбу удалось всего пару раз дотронуться до этого странного смысла. И тогда она начинала Чувстствовать! Обычно применяемых слов не хватало для точного обозначения того, что происходило при этом Чувствовании. Обострялась интуиция, просыпался внутренний магнит, притягивающий все важное и ключевое, менялась скоростная передача, увеличивались обороты сердечного мотора, барометры дергали стрелками, обещая изменения в судьбе.
Любой новый человек, подаренный Инге для попыток сближения, менял ее внутренний климат в сторону чувствования. И потом, когда приходило время расставаться, снова восстанавливался ровный комфортный режим. И каждое сближение открывало Инге новое для нее только в ней же самой. Любая цепь событий и сближений вела подкоп внутрь, в центр души к тому загадочному кусочку вечной мерзлоты, где прятался самый главный смысл. Все больше становилось понятно – стараться и бороться за счастье бессмысленно, потому что счастье – это лишь витаминка, маленькая круглая таблетка с глюкозой для восстановления сил. Не более того. А силы нужны для чего-то совсем другого. Ну, в самом деле - зачем копать ради самого копания, лишь бы раз в час давали витаминку! В этом нет никакой логики. А у Бога все всегда логично. Нужно лишь проникнуть в логику…
Мимо Инги пронеслась толпа пожилых иностранцев, верещавших на редком языке, похожем на финский. Иностранцы радостно сгрудились вокруг маленькой круглой тетки в джинсах и кепке, которая явно отличалась от них взглядом и улыбкой, но верещала на том же полуфинском. Это была их экскурсовод. Инга обратила внимание – русский видит русского в любой толпе, даже когда тот верещит не на русском. Почему? Что такого в этой женщине, ее глазах, лице? Почему сразу понятно – она наша. Своя! Инга отодвинула пластиковый стаканчик в сторону и достала блокнот. Она не удержалась – начала зарисовывать крупными карандашными штрихами лицо женщины, которая верещала. Прямой нос, изогнутые чуть резко брови, близко посаженные чуть мелковатые глаза, умело подведенные карандашом и оптически увеличенные зеленоватыми тенями. Короткая шея, скрытая воротом водолазки, аккуратная ушная раковина, увенчанная тонкой жемчужинкой в золоте. Экскурсовод почувствовала на себе внимательный взгляд и глянула на Ингу. Пересечение взглядов длилось какие-то доли секунды. Но все равно что-то уже изменилось. Сближение начинается чаще всего со взгляда. В нем есть пробивающая сила, нарушающая границу. Проникающая лазером сразу глубоко в душу. И люди еще не знакомы, и никогда не встретятся больше. А вот это элементарное проникновение уже произошло. Зачем? Что оно изменило? Этого не понять.
Инга летела практически в никуда. Хотя давным-давно мечтала посмотреть Афины, попасть в православный греческий храм, поставить там огромную в рост человека свечу за всех своих мужей, подруг и родителей. Но мечта оставалась мечтой. Растворялась в суете и заботах, в вечном некогда и потом. Но теперь была цель. И может быть даже долг. И может быть даже смысл жизни! Инга летела в один греческий храм, где была древняя чудотворная икона. Ей нужно было обязательно помолиться за здоровье одного человека. Далекого, почти не реального. Но близкого. Настолько близкого, что ближе не было никого и никогда. Самое главное сейчас в жизни Инги – помочь ему выздороветь, вымолить у Бога этого человека, его жизнь и его будущее. Инга чувствовала - какая-то неведомая сила ей вверила в руки возможность ему помочь.
Инга часто думала, пытаясь осознать, как так могло случиться: с мужьями она жила годами, растила детей, ежедневно бок о бок терлась – и никакой пронзительной острой духовной близости не испытывала. Хотя считала, что есть любовь, и ее достаточно. Но оставшись в одиночестве, проводив второго мужа в его новую счастливую жизнь, отдельную и чужую, Инга встретила человека. Случайного и мимолетного. Точнее мимо шедшего. И вдруг сквозь всю ее душу до самого главного смысла прошило длинной острой иглой безотчетное и молниеносное ощущение знания, родства, близости. Отчетливое узнавание родного в чужом... И потом только письма. Бесконечные, заряженные пронзительной близостью. В Инге вдруг треснул и раскололся кусок вечной мерзлоты, наполнив все ее существо, всю судьбу и каждый миг главным смыслом – пронзительной близостью душ…
Приснился раз, бог весть с какой причины,
Советнику Попову странный сон:
Поздравить он министра в именины
В приемный зал вошел без панталон;
Но, впрочем, не забыто ни единой
Регалии; отлично выбрит он;
Темляк на шпаге; всё по циркуляру —
Лишь панталон забыл надеть он пару.
2
И надо же случиться на беду,
Что он тогда лишь свой заметил иромах,
Как уж вошел. «Ну, — думает, — уйду!»
Не тут-то было! Уж давно в хоромах.
Народу тьма; стоит он на виду,
В почетном месте; множество знакомых
Его увидеть могут на пути —
«Нет, — он решил, — нет, мне нельзя уйти!
3
А вот я лучше что-нибудь придвину
И скрою тем досадный мой изъян;
Пусть верхнюю лишь видят половину,
За нижнюю ж ответит мне Иван!»
И вот бочком прокрался он к камину
И спрятался по пояс за экран.
«Эх, — думает, — недурно ведь, канальство!
Теперь пусть входит высшее начальство!»
4
Меж тем тесней всё становился круг
Особ чиновных, чающих карьеры;
Невнятный в аале раздавался звук;
И все принять свои старались меры,
Чтоб сразу быть замеченными. Вдруг
В себя втянули животы курьеры,
И экзекутор рысью через зал,
Придерживая шпагу, пробежал.
5
Вошел министр. Он видный был мужчина,
Изящных форм, с приветливым лицом,
Одет в визитку: своего, мол, чина
Не ставлю я пред публикой ребром.
Внушается гражданством дисциплина,
А не мундиром, шитым серебром,
Всё зло у нас от глупых форм избытка,
Я ж века сын — так вот на мне визитка!
6
Не ускользнул сей либеральный взгляд
И в самом сне от зоркости Попова.
Хватается, кто тонет, говорят,
За паутинку и за куст терновый.
«А что, — подумал он, — коль мой наряд
Понравится? Ведь есть же, право слово,
Свободное, простое что-то в нем!
Кто знает! Что ж! Быть может! Подождем!»
7
Министр меж тем стан изгибал приятно:
«Всех, господа, всех вас благодарю!
Прошу и впредь служить так аккуратно
Отечеству, престолу, алтарю!
Ведь мысль моя, надеюсь, вам понятна?
Я в переносном смысле говорю:
Мой идеал полнейшая свобода —
Мне цель народ — и я слуга народа!
8
Прошло у нас то время, господа, —
Могу сказать; печальное то время, —
Когда наградой пота и труда
Был произвол. Его мы свергли бремя.
Народ воскрес — но не вполне — да, да!
Ему вступить должны помочь мы в стремя,
В известном смысле сгладить все следы
И, так сказать, вручить ему бразды.
9
Искать себе не будем идеала,
Ни основных общественных начал
В Америке. Америка отстала:
В ней собственность царит и капитал.
Британия строй жизни запятнала
Законностью. А я уж доказал:
Законность есть народное стесненье,
Гнуснейшее меж всеми преступленье!
10
Нет, господа! России предстоит,
Соединив прошедшее с грядущим,
Создать, коль смею выразиться, вид,
Который называется присущим
Всем временам; и, став на свой гранит,
Имущим, так сказать, и неимущим
Открыть родник взаимного труда.
Надеюсь, вам понятно, господа?»
11
Раадался в зале шепот одобренья,
Министр поклоном легким отвечал,
И тут же, с видом, полным снисхожденья,
Он обходить обширный начал зал:
«Как вам? Что вы? Здорова ли Евгенья
Семеновна? Давно не заезжал
Я к вам, любезный Сидор Тимофеич!
Ах, здравствуйте, Ельпидифор Сергеич!»
12
Стоял в углу, плюгав и одинок,
Какой-то там коллежский регистратор.
Он и к тому, и тем не пренебрег:
Взял под руку его: «Ах, Антипатор
Васильевич! Что, как ваш кобелек?
Здоров ли он? Вы ездите в театор?
Что вы сказали? Всё болит живот?
Aх, как мне жаль! Но ничего, пройдет!»
13
Переходя налево и направо,
Свои министр так перлы расточал;
Иному он подмигивал лукаво,
На консоме другого приглашал
И ласково смотрел и величаво.
Вдруг на Попова взор его упал,
Который, скрыт экраном лишь по пояс,
Исхода ждал, немного беспокоясь.
14
«Ба! Что я вижу! Тит Евсеич здесь!
Так, так и есть! Его мы точность знаем!
Но отчего ж он виден мне не весь?
И заслонен каким-то попугаем?
Престранная выходит это смесь!
Я любопытством очень подстрекаем
Увидеть ваши ноги... Да, да, да!
Я вас прошу, пожалуйте сюда!»
15
Колеблясь меж надежды и сомненья:
Как на его посмотрят туалет, —
Попов наружу вылез. В изумленье
Министр приставил к глазу свой дорнет.
«Что это? Правда или наважденье?
Никак, на вас штанов, любезный, нет?» —
И на чертах изящно-благородных
Гнев выразил ревнитель прав народных.
16
«Что это значит? Где вы рождены?
В Шотландии? Как вам пришла охота
Там, за экраном снять с себя штаны?
Вы начитались, верно, Вальтер Скотта?
Иль классицизмом вы заражены?
И римского хотите патриота
Изобразить? Иль, боже упаси,
Собой бюджет представить на Руси?»
17
И был министр еще во гневе краше,
Чем в милости. Чреватый от громов
Взор заблестел. Он продолжал: «Вы наше
Доверье обманули. Много слов
Я тратить не люблю». — «Ва-ва-ва-ваше
Превосходительство! — шептал Попов. —
Я не сымал... Свидетели курьеры,
Я прямо так приехал из квартеры!»
18
«Вы, милостивый, смели, государь,
Приехать так? Ко мне? На поздравленье?
В день ангела? Безнравственная тварь!
Теперь твое я вижу направленье!
Вон с глаз моих! Иль нету — секретарь!
Пишите к прокурору отношенье:
Советник Тит Евсеев сын Попов
Все ниспровергнуть власти был готов.
19
Но, строгому благодаря надзору
Такого-то министра — имярек —
Отечество спаслось от заговору
И нравственность не сгинула навек.
Под стражей ныне шлется к прокурору
Для следствия сей вредный человек,
Дерзнувший снять публично панталоны.
Да поразят преступника законы!
20
Иль нет, постойте! Коль отдать под суд,
По делу выйти может послабленье,
Присяжные-бесштанники спасут
И оправдают корень возмущенья;
Здесь слишком громко нравы вопиют —
Пишите прямо в Третье отделенье:
Советник Тит Евсеев сын Попов
Все ниспровергнуть власти был готов.
21
Он поступил законам так противно,
На общество так явно поднял меч,
Что пользу можно б административно
Из неглиже из самого извлечь.
Я жертвую агентам по две гривны,
Чтобы его — но скрашиваю речь, —
Чтоб мысли там внушить ему иные.
Затем ура! Да здравствует Россия!»
22
Министр кивнул мизинцем. Сторожа
Внезапно взяли под руки Попова.
Стыдливостью его не дорожа,
Они его от Невского, Садовой,
Средь смеха, крика, чуть не мятежа,
К Цепному мосту привели, где новый
Стоит, на вид весьма красивый, дом,
Своим известный праведным судом.
23
Чиновник по особым порученьям,
Который их до места проводил,
С заботливым Попова попеченьем
Сдал на руки дежурному. То был
Во фраке муж, с лицом, пылавшим рвеньем,
Со львиной физьономией, носил
Мальтийский крест и множество медалей,
И в душу взор его влезал всё далей.
24
В каком полку он некогда служил,
В каких боях отличен был как воин,
За что свой крест мальтийский получил
И где своих медалей удостоен —
Неведомо. Ехидно попросил
Попова он, чтобы тот был спокоен,
С улыбкой указал ему на стул
И в комнату соседнюю скользнул.
25
Один оставшись в небольшой гостиной,
Попов стал думать о своей судьбе:
«А казус вышел, кажется, причинный!
Кто б это мог вообразить себе?
Попался я в огонь, как сноп овинный!
Ведь искони того еще не бе,
Чтобы меня кто в этом виде встретил,
И как швейцар проклятый не заметил!»
26
Но дверь отверзлась, и явился в ней
С лицом почтенным, грустию покрытым,
Лазоревый полковник. Из очей
Катились слезы по его ланитам.
Обильно их струящийся ручей
Он утирал платком, узором шитым,
И про себя шептал: «Так! Это он!
Таким он был едва лишь из пелён!
27
О юноша! — он продолжал, вздыхая
(Попову было с лишком сорок лет), —
Моя душа для вашей не чужая!
Я в те года, когда мы ездим в свет,
Знал вашу мать. Она была святая!
Таких, увы! теперь уж боле нет!
Когда б она досель была к вам близко,
Вы б не упали нравственно так низко!
28
Но, юный друг, для набожных сердец
К отверженным не может быть презренья,
И я хочу вам быть второй отец,
Хочу вам дать для жизни наставленье.
Заблудших так приводим мы овец
Со дна трущоб на чистый путь спасенья.
Откройтесь мне, равно как на духу:
Что привело вас к этому греху?
29
Конечно, вы пришли к нему не сами,
Характер ваш невинен, чист и прям!
Я помню, как дитёй за мотыльками
Порхали вы средь кашки по лугам!
Нет, юный друг, вы ложными друзьями
Завлечены! Откройте же их нам!
Кто вольнодумцы? Всех их назовите
И собственную участь облегчите!
30
Что слышу я? Ни слова? Иль пустить
Уже успело корни в вас упорство?
Тогда должны мы будем приступить
Ко строгости, увы! и непокорство,
Сколь нам ни больно, в вас искоренить!
О юноша! Как сердце ваше черство!
В последний раз: хотите ли всю рать
Завлекших вас сообщников назвать?»
31
К нему Попов достойно и наивно:
«Я, господин полковник, я бы вам
Их рад назвать, но мне, ей-богу, дивно...
Возможно ли сообщничество там,
Где преступленье чисто негативно?
Ведь панталон-то не надел я сам!
И чем бы там меня вы ни пугали —
Другие мне, клянусь, не помогали!»
32
«Не мудрствуйте, надменный санкюлот!
Свою вину не умножайте ложью!
Сообщников и гнусный ваш комплот
Повергните к отечества подножью!
Когда б вы знали, что теперь вас ждет,
Вас проняло бы ужасом и дрожью!
Но дружбу вы чтоб ведали мою,
Одуматься я время вам даю!
33
Здесь, на столе, смотрите, вам готово
Достаточно бумаги и чернил:
Пишите же — не то, даю вам слово:
Чрез полчаса вас изо всех мы сил...«»
Тут ужас вдруг такой объял Попова,
Что страшную он подлость совершил:
Пошел строчить (как люди в страхе гадки!)
Имен невинных многие десятки!
34
Явились тут на нескольких листах:
Какой-то Шмидт, два брата Шулаковы,
Зерцалов, Палкин, Савич, Розенбах,
Потанчиков, Гудям-Бодай-Корова,
Делаверганж, Шульгин, Страженко, Драх,
Грай-Жеребец, Бабиов, Ильин, Багровый,
Мадам Гриневич, Глазов, Рыбин, Штих,
Бурдюк-Лишай — и множество других.
35
Попов строчил сплеча и без оглядки,
Попались в список лучшие друзья;
Я повторю: как люди в страхе гадки —
Начнут как бог, а кончат как свинья!
Строчил Попов, строчил во все лопатки,
Такая вышла вскоре ектенья,
Что, прочитав, и сам он ужаснулся,
Вскричал: «Фуй! Фуй!» задрыгал —
и проснулся.
36
Небесный свод сиял так юн я нов,
Весенний день глядел в окно так весел,
Висела пара форменных штанов
С мундиром купно через спинку кресел;
И в радости уверился Попов,
Что их Иван там с вечера повесил, —
Одним скачком покинул он кровать
И начал их в восторге надевать.
37
«То был лишь сон! О, счастие! О, радость!
Моя душа, как этот день, ясна!
Не сделал я Бодай-Корове гадость!
Не выдал я агентам Ильина!
Не наклепал на Савича! О, сладость!
Мадам Гриневич мной не предана!
Страженко цел, и братья Шулаковы
Постыдно мной не ввержены в оковы!»
38
Но ты, никак, читатель, восстаешь
На мой рассказ? Твое я слышу мненье:
Сей анекдот, пожалуй, и хорош,
Но в нем сквозит дурное направленье.
Всё выдумки, нет правды ни на грош!
Слыхал ли кто такое обвиненье,
Что, мол, такой-то — встречен без штанов,
Так уж и власти свергнуть он готов?
39
И где такие виданы министры?
Кто так из них толпе кадить бы мог?
Я допущу: успехи наши быстры,
Но где ж у нас министер-демагог?
Пусть проберут все списки и регистры,
Я пять рублей бумажных дам в залог;
Быть может, их во Франции немало,
Но на Руси их нет — и не бывало!
40
И что это, помилуйте, за дом,
Куда Попов отправлен в наказанье?
Что за допрос? Каким его судом
Стращают там? Где есть такое зданье?
Что за полковник выскочил? Во всем,
Во всем заметно полное незнанье
Своей страны обычаев и лиц,
Встречаемое только у девиц.
41
А наконец, и самое вступленье:
Ну есть ли смысл, я спрашиваю, в том,
Чтоб в день такой, когда на поздравленье
К министру все съезжаются гуртом,
С Поповым вдруг случилось помраченье
И он таким оделся бы шутом?
Забыться может галстук, орден, пряжка —
Но пара брюк — нет, это уж натяжка!
42
И мог ли он так ехать? Мог ли в зал
Войти, одет как древние герои?
И где резон, чтоб за экран он стал,
Никем не зрим? Возможно ли такое?
Ах, батюшка-читатель, что пристал?!
Я не Попов! Оставь меня в покое!
Резон ли в этом или не резон —
Я за чужой не отвечаю сон!
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
