Небольшая квартира в добротной сталинке досталась Михаилу от родителей. Они переехали на дачу, оставив единственному сыну богатое по нынешним временам наследство. Откровенно говоря, они надеялись на его скорую женитьбу и долгожданных внуков. Но - не судьба. Невеста – приятная ладненькая мать-одиночка – целый год пыталась вникнуть в сложный внутренний мир засидевшегося в холостяках Михаила. Однако ей это так и не удалось. Расставались мирно и с некоторым даже облегчением. Михаил к тому моменту отвык от совершенного одиночества и места себе не находил – раздражали постоянно тикающие часы, музыка за стенкой, хлопающая дверь подъезда и молчаливый телефон. И хотя в бытовом отношении проблем не возникало - Михаил прекрасно варил супы, жарил картошку и гладил себе рубашки – в сердце все равно свербила натертая мозоль бесполезности всех этих занятий. Не хватало восхищения его бесспорными талантами или, на худой конец, хотя бы маленького конфликта интересов. И вдруг, самым неожиданным образом, сосед Витек позвонил и предложил забрать даром, то есть скорее с глаз долой, пушистого экзотического зверька Шушу. По звериному паспорту она вроде бы была шиншиллой Шушанной, но на вид скорее была похожа на ушастую белку с хомячьим аппетитом Шушу.
Шуша освоилась в квартире быстро. Михаил был огромной теплой горой, которая дана небесами ей в услужение. Она его так про себя и окрестила – Теплая гора. А прямоугольная светящаяся панель телевизора – статуей главного идола-покровителя здешних мест, на которую все обязаны не моргая смотреть во время просветленного чревовещания. Михаил подливал Шуше свежей водички, подсыпал корма и посвящал ее в свой сложный внутренний мир. Проще говоря, делился мыслями. Шуша была единственной живой душой, понимавшей его.
- Эх, Шуша, ты вот думаешь, я их презираю, да? Вознес себя над вон тем дядькой в кепке, что идет к мусорке с пакетом вчерашних очисток? Нет, просто я понимаю – он слепой, он не видит, как засорено его сознание, а он сам этого не понимает. И я, может быть, носка его грязного ботинка не стою, как личность, но ведь я мог бы ему помочь, расширить его сознание, заставить его посмотреть на свою серую бездарную жизнь с новой высоты! Но я молчу, я не догоняю его, не останавливаю. Я просто стою и смотрю, как гибнет человек, на наших с тобой глазах гибнет! – Михаил оторвал взгляд от окна и пронзительно посмотрел на Шушанну. Она мигнула одним глазом с глубоким осознанием масштаба проблемы. - А кто меня будет слушать? Им все равно. Им совершенно наплевать на свои жизни!
Михаил сбегал на кухню, принес кружку горячего чая и бутерброд с колбасой. И снова уставился в окно, испытывая нарастающую тревогу за человечество. А Шуша спокойно пожевывала лакомый кусок деревянной палочки и поддакивала, покачивая головой.
- А вот еще идут – пацанки по пятнадцать? Знаешь, что их ждет года через три? А я знаю. И ведь родители сейчас им во всем потакают, покупают мини-юбки, разрешают помады. И будут потом рвать на себе волосы, куда они смотрели… Открыть бы им глаза, надавать бы пощечин, пока не произошло страшное.
Шуша бросила палочку и пробежала от кормушки к поильнику. Подставила незаметный малюсенький ротик к трубочке и принялась пить. Ее черные глазки-бусинки выражали одобрение и согласие с Теплой горой.
Сгущались постепенно сумерки. С тяжелых облаков повалил пушистый снег. Водители на дорогах принялись толкаться и ругать службы города за кашу под колесами. Поток пешеходов нарастал – люди торопились домой. Михаил отошел от окна и переместился в глубокое кресло, укрыл колени мягким пледом и начал всматриваться в бледный лик «идола-покровителя».
- Шуша, ты видишь, нет, ты понимаешь, что он говорит? Этот дебил в розовом галстуке? Нет, ты только вообрази, он не видит проблемы во взаимоотношениях государства с наукой. Да плюнуть просто в него, если сам не понимает. Шуша, прости, но я не могу не доказать хотя бы тебе, как он не прав!
Шушанна томно грызла мелкими зубками свежее сено и слегка подергивала высоко торчащими круглыми ушками. Намекала на свой интерес к проблеме. Около получаса она следила за лекцией Теплой горы на тему развития науки в нашем государстве. Шуша несколько раз сдерживалась, чтобы не перебить и не задать какой-нибудь дурацкий вопрос. Ей было жутко любопытно, что такое «Инновация» и «Диссертация». Но как истинная леди не перебивала, слушала и восхищалась остротой мысли Михаила.
- И вот теперь, когда цвет науки превратился в иностранную массу граждан, они там наверху опомнились! Они очухались, понимаешь? – Михаил тыкал пальцем в потолок и угрожающе тряс им, - А не из кого теперь формировать структуры, не из кого! Выродились у нас мозги. Их просто нет. Единицы, разбросанные по стране и подыхающие в одиночестве от своей невостребованности! Шуша, единицы! – Михаил неожиданно резко развернул палец и ткнул им себе в лоб, - Это же была провокация извне! Ты-то хоть понимаешь?
Шушанна была дамой философского склада. Это позволяло ей не только слушать, но и производить впечатление мыслящего в унисон с Михаилом существа. Она понимала даже более того, на что он рассчитывал. Она понимала, как прикинуться больной, чтобы Михаил на часик-другой отвлекся от мировых проблем и принялся изучать ее шерсть или нос на предмет здоровья. Или помолчал в тревоге за нее минут пятнадцать. Она виртуозно умела просить вкусняшку и быть милой, чтобы Теплая гора почесал ее за ушком. В эти вырванные у Михаила моменты внимания Шушанна чувствовала себя истинно женской особью, ощущала заботу и любовь Теплой горы. Иногда ей казалось, что она привыкла, настроилась на его волну. Приспособилась. И даже может быть полюбила…
Но однажды раздался длинный и пронзительный звонок в дверь. Михаил прошлепал тапками мимо Шуши в коридор. Шушанна вздрогнула. Она чувствовала неотвратимость какой-то беды.
- Витек? Привет, дорогой. Ты как тут? – Михаил встретил соседа, который к его удивлению неожиданно вернулся из своего ПМЖ.
- Да, Миш, вернулись мы вот, там такие траблы, не дай Бог. Потом расскажу. Приходи в воскресенье – обмоем торжественно, так сказать. И это, еще, чего я пришел-то…. Давай эту тварь обратно. Моя Машка требует. Десять лет всего, а туда же, как ее мать, с живого не слезет!
- Какую тварь? – оттягивал момент осознания конца света Михаил.
- Как какую? Ну, эту, шиншиллу, чтоб ее...
- У меня нет ее давно! – отморозился было Михаил.
- Да ладно. Померла что ли?
- Ну. Как сказать. Болела странной болезнью долго. А потом пропала. – Михаил нес чушь и в несколько секунд получал ударную дозу адреналина от мысли, что Шушанночка теперь исчезнет из его судьбы, после всего, что между ними было.
- Разреши? – Витек решительно шагнул в квартиру Михаила и широким плечом опытного охранника отодвинул его в сторону.
Потеряв все признаки любезности в лице, Витек тремя шагами миновал коридор и вошел в большую комнату. Там оказалась неизвестная дама лет тридцати в тонком черном пеньюаре, отделанном мехом. Она спокойно сидела в кресле и крутила в тонких пальцах странную палочку. И вся она была будто с картины – тонкое изящество наблюдалось невольно в каждом ее движении, в каждом повороте шеи. Пепельные пышные волны струились по округлым плечам. Глубоко посаженные черные глаза искрились иронией и надменностью в отношении простоватого и грубого Витька. Он от неожиданности отпрянул и попятился к дверям. А незнакомка, почувствовав его растерянность, решила его дожать впечатлением. Она поднялась и пошла навстречу, протягивая руку для галантного поцелуя.
- Здравствуйте! приятно познакомиться. Вы друг Миши? – сладким голосом ошарашила гостья.
- Добр… Добрррый… И вам… И мне, и, друг. Виктор, - заикаясь, бормотал поверженный сосед.
- А я Сусанна – жена Михаила, - еще слаще произнесла дама.
- Простите, я не знал, извините за вторжение.
Виктор вылетел из квартиры и ринулся к себе на шестой по лестнице, ударяясь о перила.
А Михаил, простоявший как вкопанный все это время в коридоре, продолжал молчать. И тут его повело и тело перестало слушаться. Он упал в обморок.
Царь Дакии,
Господень бич,
Аттила, -
Предшественник Железного Хромца,
Рождённого седым,
С кровавым сгустком
В ладони детской, -
Поводырь убийц,
Кормивший смертью с острия меча
Растерзанный и падший мир,
Работник,
Оравший твердь копьём,
Дикарь,
С петель сорвавший дверь Европы, -
Был уродец.
Большеголовый,
Щуплый, как дитя,
Он походил на карлика –
И копоть
Изрубленной мечами смуглоты
На шишковатом лбу его лежала.
Жёг взгляд его, как греческий огонь,
Рыжели волосы его, как ворох
Изломанных орлиных перьев.
Мир
В его ладони детской был, как птица,
Как воробей,
Которого вольна,
Играя, задушить рука ребёнка.
Водоворот его орды крутил
Тьму человечьих щеп,
Всю сволочь мира:
Германец – увалень,
Проныра – беглый раб,
Грек-ренегат, порочный и лукавый,
Косой монгол и вороватый скиф
Кладь громоздили на его телеги.
Костры шипели.
Женщины бранились.
В навозе дети пачкали зады.
Ослы рыдали.
На горбах верблюжьих,
Бродя, скикасало в бурдюках вино.
Косматые лошадки в тороках
Едва тащили, оступаясь, всю
Монастырей разграбленную святость.
Вонючий мул в очёсках гривы нёс
Бесценные закладки папских библий,
И по пути колол ему бока
Украденным клейнодом –
Царским скиптром
Хромой дикарь,
Свою дурную хворь
Одетым в рубища патрицианкам
Даривший снисходительно...
Орда
Шла в золоте,
На кладах почивала!
Один Аттила – голову во сне
Покоил на простой луке сидельной,
Был целомудр,
Пил только воду,
Ел
Отвар ячменный в деревянной чаше.
Он лишь один – диковинный урод –
Не понимал, как хмель врачует сердце,
Как мучит женская любовь,
Как страсть
Сухим морозом тело сотрясает.
Косматый волхв славянский говорил,
Что глядя в зеркало меча, -
Аттила
Провидит будущее,
Тайный смысл
Безмерного течения на Запад
Азийских толп...
И впрямь, Аттила знал
Свою судьбу – водителя народов.
Зажавший плоть в железном кулаке,
В поту ходивший с лейкою кровавой
Над пажитью костей и черепов,
Садовник бед, он жил для урожая,
Собрать который внукам суждено!
Кто знает – где Аттила повстречал
Прелестную парфянскую царевну?
Неведомо!
Кто знает – какова
Она была?
Бог весть.
Но посетило
Аттилу чувство,
И свила любовь
Своё гнездо в его дремучем сердце.
В бревенчатом дубовом терему
Играли свадьбу.
На столах дубовых
Дымилась снедь.
Дубовых скамей ряд
Под грузом ляжек каменных ломился.
Пыланьем факелов,
Мерцаньем плошек
Был озарён тот сумрачный чертог.
Свет ударял в сарматские щиты,
Блуждал в мечах, перекрестивших стены,
Лизал ножи...
Кабанья голова,
На пир ощерясь мёртвыми клыками,
Венчала стол,
И голуби в меду
Дразнили нежностью неизречённой!
Уже скамейки рушились,
Уже
Ребрастый пёс,
Пинаемый ногами,
Лизал блевоту с деревянных ртов
Давно бесчувственных, как брёвна, пьяниц.
Сброд пировал.
Тут колотил шута
Воловьей костью варвар низколобый,
Там хохотал, зажмурив очи, гунн,
Багроволикий и рыжебородый,
Блаженно запустивший пятерню
В копну волос свалявшихся и вшивых.
Звучала брань.
Гудели днища бубнов,
Стонали домбры.
Детским альтом пел
Седой кастрат, бежавший из капеллы.
И длился пир...
А над бесчинством пира,
Над дикой свадьбой,
Очумев в дыму,
Меж закопчённых стен чертога
Летал, на цепь посаженный, орёл –
Полуслепой, встревоженный, тяжёлый.
Он факелы горящие сшибал
Отяжелевшими в плену крылами,
И в лужах гасли уголья, шипя,
И бражников огарки обжигали,
И сброд рычал,
И тень орлиных крыл,
Как тень беды, носилась по чертогу!..
Средь буйства сборища
На грубом троне
Звездой сиял чудовищный жених.
Впервые в жизни сбросив плащ верблюжий
С широких плеч солдата, - он надел
И бронзовые серьги и железный
Венец царя.
Впервые в жизни он
У смуглой кисти застегнул широкий
Серебряный браслет
И в первый раз
Застёжек золочённые жуки
Его хитон пурпуровый пятнали.
Он кубками вливал в себя вино
И мясо жирное терзал руками.
Был потен лоб его.
С блестящих губ
Вдоль подбородка жир бараний стылый,
Белея, тёк на бороду его.
Как у совы полночной,
Округлились
Его, вином налитые глаза.
Его икота била.
Молотками
Гвоздил его железные виски
Всесильный хмель.
В текучих смерчах – чёрных
И пламенных –
Плыл перед ним чертог.
Сквозь черноту и пламя проступали
В глазах подобья шаткие вещей
И рушились в бездонные провалы.
Хмель клал его плашмя,
Хмель наливал
Железом руки,
Темнотой – глазницы,
Но с каменным упрямством дикаря,
Которым он создал себя,
Которым
В долгих битвах изводил врагов,
Дикарь борол и в этом ратоборстве:
Поверженный,
Он поднимался вновь,
Пил, хохотал, и ел, и сквернословил!
Так веселился он.
Казалось, весь
Он хочет выплеснуть себя, как чашу.
Казалось, что единым духом – всю
Он хочет выпить жизнь свою.
Казалось,
Всю мощь души,
Всю тела чистоту
Аттила хочет расточить в разгуле!
Когда ж, шатаясь,
Весь побагровев,
Весь потрясаем диким вожделеньем,
Ступил Аттила на ночной порог
Невесты сокровенного покоя, -
Не кончив песни, замолчал кастрат,
Утихли домбры,
Смолкли крики пира,
И тот порог посыпали пшеном...
Любовь!
Ты дверь, куда мы все стучим,
Путь в то гнездо, где девять кратких лун
Мы, прислонив колени к подбородку,
Блаженно ощущаем бытие,
Ещё не отягчённое сознаньем!..
Ночь шла.
Как вдруг
Из брачного чертога
К пирующим донёсся женский вопль...
Валя столы,
Гудя пчелиным роем,
Толпою свадьба ринулась туда,
Взломала дверь и замерла у входа:
Мерцал ночник.
У ложа на ковре,
Закинув голову, лежал Аттила.
Он умирал.
Икая и хрипя,
Он скрёб ковёр и поводил ногами,
Как бы отталкивая смерть.
Зрачки
Остеклкневшие свои уставя
На ком-то зримом одному ему,
Он коченел,
Мертвел и ужасался.
И если бы все полчища его,
Звеня мечами, кинулись на помощь
К нему,
И плотно б сдвинули щиты,
И копьями б его загородили, -
Раздвинув копья,
Разведя щиты,
Прошёл бы среди них его противник,
За шиворот поднял бы дикаря,
Поставил бы на страшный поединок
И поборол бы вновь...
Так он лежал,
Весь расточённый,
Весь опустошённый
И двигал шеей,
Как бы удивлён,
Что руки смерти
Крепче рук Аттилы.
Так сердца взрывчатая полнота
Разорвала воловью оболочку –
И он погиб,
И женщина была
В его пути тем камнем, о который
Споткнулась жизнь его на всём скаку!
Мерцал ночник,
И девушка в углу,
Стуча зубами,
Молча содрогалась.
Как спирт и сахар, тёк в окно рассвет,
Кричал петух.
И выпитая чаша
У ног вождя валялась на полу,
И сам он был – как выпитая чаша.
Тогда была отведена река,
Кремнистое и гальчатое русло
Обнажено лопатами, -
И в нём
Была рабами вырыта могила.
Волы в ярмах, украшенных цветами,
Торжественно везли один в другом –
Гроб золотой, серебряный и медный.
И в третьем –
Самом маленьком гробу –
Уродливый,
Немой,
Большеголовый
Покоился невиданный мертвец.
Сыграли тризну, и вождя зарыли.
Разравнивая холм,
Над ним прошли
Бесчисленные полчища азийцев,
Реку вернули в прежнее русло,
Рабов зарезали
И скрылись в степи.
И чёрная
Властительная ночь,
В оправе грубых северных созвездий,
Осела крепким
Угольным пластом,
Крылом совы простёрлась над могилой.
1933, 1940
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
