Сама вся нежно салатового цвета. А крынка миксера в большущих ромашках.
Миксер загудел, закрутился. Накакал черными асфальтовыми камушками. Ромашки на агрегате полетели как звёзды в планетарии.
Сразу поднялось настроение. Побежала из кухни за фотоаппаратом.
Вот интересно, кто придумал так покрасить строительную машину?
Маленькое чудо.
"Веранда".
Приезжала к нашему дому ещё одна машина, еле протиснулась. Потому что размерами чуть меньше ширины нашей дорожки. Выглядела она как веранда. Широкий кузов с парусиновой крышей. На стульях и полу его сидят рабочие, болтают в воздухе свешенными к земле ногами, все в ярких светящихся куртках - зелёных(расцветки "вырви-глаз"), оранжевых(колера "взбесившийся апельсин"), лимонных(просто сразу во рту кисло и всё).
Больше всего меня поразило ведро, хозяйски привязанное к одной из штанг поддерживающих шатёр тента. Очень уж по-домашнему оно выглядело, покачиваясь и побрякивая в такт движению диковинного агрегата.
Я такую машину и раньше видела - ездила она на перевалах, что-то с дорогой делала. И так же вольготно сидели на ней рабочие мужики, только куртки эти марсианские были тогда безрукавными, одетыми на обнажённые торсы, и головы - у кого в чём, в косынках пиратских, в сомбреро, в парусиновых кепках с козырьками( уже непонятно какого и цвета). А загорелые были все эти работяги, ужас просто - изжелта-нефтяные!
Меня эта "веранда" всегда смешила всем своим видом и экипажем.
Но в этот раз, в нашем дворе машина просто медленно проехала, и как я не высовывалась из окна, чтобы понять, что она делает - так ничего и не поняла. Больше она не появлялась.
Малыши.
Приехал ещё один,совсем малюсенький механизм, но очень агрессивный и шустрый. Цветом жёлто-чёрный, осик такой, или шмелик. Кабинка, в кабинке водитель, а спереди и сзади по ковшу. Один ковш широкий, а второй узкий, с двумя острыми зубами. И давай он этим острым с зубами орудовать. Бордюры начал выдирать. Скрежет стоял неимоверный. Навалял бордюрных камней и давай их в кучу складывать, чтоб потом удобнее было вывозить - и так подгрызётся и эдак, и волоком, и в ковше, всё более-менее собрал, в машинку побольше ковшом поскидывал и уехал. Симпатичный такой осик, но зловатый.
Следом за этим прикатил ещё один механизмик, перед собой тащил деревянную решетку с новыми бордюрными камнями. Крякнул, что-то у него опустилось - и камни все на поддоне-решетке стопочкой на земле. Часа своего ждут.
Я к решеточке присмотрелась - уж больно хороша у лавки под ноги положить, не холодно, не грязно, не скользко. Но куда положишь, когда деятели строительные, считай, первым делом выдрали нашу самую удобную лавку, и валяется она теперь в непотребной позе, и не на своём месте.
Потом ещё один механизм прибыл, синенький, и давай вдоль бывших бордюров ездить - канавку для новых углублять, клыки у него для этого типа кабаньих.
Неспокойно от всего этого стало на дворе, стук, скрежет, скрип. Правда техника деликатная - не воняет.
Кошки дворовые попрятались за гаражами, носов не кажут. Тётки с кошелками в привычные места им поесть несут, а не найдут никого.
Знаете таких тёток?
Зима-лето, дождь-ветер - им всё равно, они обязательно утром бездомно-придомным кошкам корм несут и раскладывают по условленным с кошками местам.
В этом году у нашей хрущобы выводка три кошачьих. Вот тёткам и радость, и занятие, и осознание своей нужности кому-то. Великое дело!
Ребятки-рабочие
Молодые все. Даже странно. Раньше ведь дорожные рабочие такие матёрые были, от жизни усталые, со следами большой любви к алкоголю на лицах.
А эти, нынешние - стройненькие, в одинаковых(чуть-чуть различаются) костюмах защитных, в обуви крепкой, в кепках с эмблемами фирмы. Шустрые.
Давай они подсыпать гравия в вырытые для бордюров канавки, бордюрные камни в них устанавливать, а которые камни большие - те замерять и резать, дурниной орущей машинкой ручной. Ужас, короче. Визг от этой машины очень скандальный, и пыль серая мелкая столбом. Видимо очки защитные надо ребятишкам одевать, глаза жалея. Но молодые - не берегут себя, думают вечно их здоровье.
Понаставили камней в канавку, а те, что подгонять надо, угловые, кое-как криво-косо. И уехали. День их нет. Второй. На дворе не развернуться, машины жильцов все перепуганные, жмутся на непривычных им местах, приткнутые куда удалось. Щебень мелкий везде кучками, обломки вскрытого старого асфальта и на дорожках, и на клумбах, и на газонах.
Не выдержала - звоню швондеру, дескать, интересуюсь когда? А швондера уже до меня, видимо, до того достали, что стал он мне легонько так хамить, прикидываясь неумным, мягко говоря.
- Вы что думаете, они мне докладывают? Вы подите в соседний двор и гляньте! Они и там всё побросали, и не появляются!
Это то, что было озвучено по существу. Остальное пропускаю. Жалко человека, издёргали его мы из любви к совершенству и от неумения терпеливо ждать.
На третий день появились. Утром затарахтел, загремел, заскрежетал двор. Глянула в окно - бордюрчики все зауглились, если можно так сказать. Часть грязи повывезли, но не всю, видимо намекая нам, что работы ещё не закончены.
Следом, опять ранним утром, привезли хорошего грунта и засыпали все газоны, невзирая на дворовую логику. А поскольку покричать им - Стойте-стойте! Сюда не сыпьте!! - никого не оказалось, ну, так случилось, - засыпали чернющей жирной землёй работники то место, где стояла наша любимая лавочка... И уехали почти все.
Но швондер одного всё же чуть позже схватил. И поставили они вместе нашу скамеечку в этот чернозём...
Что делать? Попросили мы лёгких местных мужиков порыскать по ближайшим мусорным бакам (к ним часто выставляют старые двери, линолеум поношенный, и всяко-тако другое). И нашли мужички какие-то непонятные обрезки. На первое время выстелили ими перед лавочкой, чтоб ноги не пачкать, и по дождю в грязи не скользить. Потом надо это как-то приличнее решить, а на первое время - уже хорошо. Только вот чтобы к лавочке подойти теперь надо через высокий бордюр перешагивать, хоть с одной, хоть с другой стороны. А эта задача не для всех решаема - дом-то сдали в 1972 году, и квартиры в нём не детсадовцы получали, а вполне взрослые люди... Вот и считайте, сколько среднему жителю нашей хрущобы лет.
Зависть и подозрения
Мы всё время бегаем в соседний двор и смотрим, как идёт аналогичный ремонт у них. Ну, или спрашиваем у тех, кто бегал.
Дело в том, что тот дом горисполкомовский, и у них всегда всё хоть немного, но лучше! Ну, или так нам, завистникам, кажется.
У них даже свет есть, когда во всём микрорайоне его вырубают. Вот вам и равенство с братством...
Как там у французов? Liberte, Egalite;, Fraternite?..
И вот кажется нам по результатам походов, что у них опять всё делают основательнее. Уже и площадки для жильцовских машин асфальтировали. А у нас до сих пор канавы, да выбоины по типу "Париж - Дакар".
И пешеходные, секущие двор дорожки, "под большое декольте" сделали - выемка, грунт, песок, а в песок плитку одну к одной и "по верёвочке". И несколько их, таких дорожек. А у нас и не начинают. Обидно.
А в один из ремонтных дней шли мы с пуделем мимо их райских кущ и увидели, что чистит их двор не старая грузная дворничиха как у нас (на которую смотреть - сердце от жалости разрывается), а большая команда Зелентреста, в одинаковых зелёных комбезиках с куртками поверх, и надписями соответствующими на видных местах одежды.
Дальше ещё поглядим как будут развиваться параллельные ремонты. Тогда и сделаем полные выводы.
Председатель Совнаркома, Наркомпроса, Мининдела!
Эта местность мне знакома, как окраина Китая!
Эта личность мне знакома! Знак допроса вместо тела.
Многоточие шинели. Вместо мозга - запятая.
Вместо горла - темный вечер. Вместо буркал - знак деленья.
Вот и вышел человечек, представитель населенья.
Вот и вышел гражданин,
достающий из штанин.
"А почем та радиола?"
"Кто такой Савонарола?"
"Вероятно, сокращенье".
"Где сортир, прошу прощенья?"
Входит Пушкин в летном шлеме, в тонких пальцах - папироса.
В чистом поле мчится скорый с одиноким пассажиром.
И нарезанные косо, как полтавская, колеса
с выковыренным под Гдовом пальцем стрелочника жиром
оживляют скатерть снега, полустанки и развилки
обдавая содержимым опрокинутой бутылки.
Прячась в логово свое
волки воют "E-мое".
"Жизнь - она как лотерея".
"Вышла замуж за еврея".
"Довели страну до ручки".
"Дай червонец до получки".
Входит Гоголь в бескозырке, рядом с ним - меццо-сопрано.
В продуктовом - кот наплакал; бродят крысы, бакалея.
Пряча твердый рог в каракуль, некто в брюках из барана
превращается в тирана на трибуне мавзолея.
Говорят лихие люди, что внутри, разочарован
под конец, как фиш на блюде, труп лежит нафарширован.
Хорошо, утратив речь,
Встать с винтовкой гроб стеречь.
"Не смотри в глаза мне, дева:
все равно пойдешь налево".
"У попа была собака".
"Оба умерли от рака".
Входит Лев Толстой в пижаме, всюду - Ясная Поляна.
(Бродят парубки с ножами, пахнет шипром с комсомолом.)
Он - предшественник Тарзана: самописка - как лиана,
взад-вперед летают ядра над французским частоколом.
Се - великий сын России, хоть и правящего класса!
Муж, чьи правнуки босые тоже редко видят мясо.
Чудо-юдо: нежный граф
Превратился в книжный шкаф!
"Приучил ее к минету".
"Что за шум, а драки нету?"
"Крыл последними словами".
"Кто последний? Я за вами".
Входит пара Александров под конвоем Николаши.
Говорят "Какая лажа" или "Сладкое повидло".
По Европе бродят нары в тщетных поисках параши,
натыкаясь повсеместно на застенчивое быдло.
Размышляя о причале, по волнам плывет "Аврора",
чтобы выпалить в начале непрерывного террора.
Ой ты, участь корабля:
скажешь "пли!" - ответят "бля!"
"Сочетался с нею браком".
"Все равно поставлю раком".
"Эх, Цусима-Хиросима!
Жить совсем невыносимо".
Входят Герцен с Огаревым, воробьи щебечут в рощах.
Что звучит в момент обхвата как наречие чужбины.
Лучший вид на этот город - если сесть в бомбардировщик.
Глянь - набрякшие, как вата из нескромныя ложбины,
размножаясь без резона, тучи льнут к архитектуре.
Кремль маячит, точно зона; говорят, в миниатюре.
Ветер свищет. Выпь кричит.
Дятел ворону стучит.
Входит Сталин с Джугашвили, между ними вышла ссора.
Быстро целятся друг в друга, нажимают на собачку,
и дымящаяся трубка... Так, по мысли режиссера,
и погиб Отец Народов, в день выкуривавший пачку.
И стоят хребты Кавказа как в почетном карауле.
Из коричневого глаза бьет ключом Напареули.
Друг-кунак вонзает клык
в недоеденный шашлык.
"Ты смотрел Дерсу Узала?"
"Я тебе не все сказала".
"Раз чучмек, то верит в Будду".
"Сукой будешь?" "Сукой буду".
Входит с криком Заграница, с запрещенным полушарьем
и с торчащим из кармана горизонтом, что опошлен.
Обзывает Ермолая Фредериком или Шарлем,
Придирается к закону, кипятится из-за пошлин,
восклицая: "Как живете!" И смущают глянцем плоти
Рафаэль с Буанаротти - ни черта на обороте.
Пролетарии всех стран
Маршируют в ресторан.
"В этих шкарах ты как янки".
"Я сломал ее по пьянке".
"Был всю жизнь простым рабочим".
"Между прочим, все мы дрочим".
Входят Мысли О Грядущем, в гимнастерках цвета хаки.
Вносят атомную бомбу с баллистическим снарядом.
Они пляшут и танцуют: "Мы вояки-забияки!
Русский с немцем лягут рядом; например, под Сталинградом".
И, как вдовые Матрены, глухо воют циклотроны.
В Министерстве Обороны громко каркают вороны.
Входишь в спальню - вот те на:
на подушке - ордена.
"Где яйцо, там - сковородка".
"Говорят, что скоро водка
снова будет по рублю".
"Мам, я папу не люблю".
Входит некто православный, говорит: "Теперь я - главный.
У меня в душе Жар-птица и тоска по государю.
Скоро Игорь воротится насладиться Ярославной.
Дайте мне перекреститься, а не то - в лицо ударю.
Хуже порчи и лишая - мыслей западных зараза.
Пой, гармошка, заглушая саксофон - исчадье джаза".
И лобзают образа
с плачем жертвы обреза...
"Мне - бифштекс по-режиссерски".
"Бурлаки в Североморске
тянут крейсер бечевой,
исхудав от лучевой".
Входят Мысли О Минувшем, все одеты как попало,
с предпочтеньем к чернобурым. На классической латыни
и вполголоса по-русски произносят: "Все пропало,
а) фокстрот под абажуром, черно-белые святыни;
б) икра, севрюга, жито; в) красавицыны бели.
Но - не хватит алфавита. И младенец в колыбели,
слыша "баюшки-баю",
отвечает: "мать твою!"".
"Влез рукой в шахну, знакомясь".
"Подмахну - и в Сочи". "Помесь
лейкоцита с антрацитом
называется Коцитом".
Входят строем пионеры, кто - с моделью из фанеры,
кто - с написанным вручную содержательным доносом.
С того света, как химеры, палачи-пенсионеры
одобрительно кивают им, задорным и курносым,
что врубают "Русский бальный" и вбегают в избу к тяте
выгнать тятю из двуспальной, где их сделали, кровати.
Что попишешь? Молодежь.
Не задушишь, не убьешь.
"Харкнул в суп, чтоб скрыть досаду".
"Я с ним рядом срать не сяду".
"А моя, как та мадонна,
не желает без гондона".
Входит Лебедь с Отраженьем в круглом зеркале, в котором
взвод берез идет вприсядку, первой скрипке корча рожи.
Пылкий мэтр с воображеньем, распаленным гренадером,
только робкого десятку, рвет когтями бархат ложи.
Дождь идет. Собака лает. Свесясь с печки, дрянь косая
с голым задом донимает инвалида, гвоздь кусая:
"Инвалид, а инвалид.
У меня внутри болит".
"Ляжем в гроб, хоть час не пробил!"
"Это - сука или кобель?"
"Склока следствия с причиной
прекращается с кончиной".
Входит Мусор с криком: "Хватит!" Прокурор скулу квадратит.
Дверь в пещеру гражданина не нуждается в "сезаме".
То ли правнук, то ли прадед в рудных недрах тачку катит,
обливаясь щедрым недрам в масть кристальными слезами.
И за смертною чертою, лунным блеском залитою,
челюсть с фиксой золотою блещет вечной мерзлотою.
Знать, надолго хватит жил
тех, кто головы сложил.
"Хата есть, да лень тащиться".
"Я не блядь, а крановщица".
"Жизнь возникла как привычка
раньше куры и яичка".
Мы заполнили всю сцену! Остается влезть на стену!
Взвиться соколом под купол! Сократиться в аскарида!
Либо всем, включая кукол, языком взбивая пену,
хором вдруг совокупиться, чтобы вывести гибрида.
Бо, пространство экономя, как отлиться в форму массе,
кроме кладбища и кроме черной очереди к кассе?
Эх, даешь простор степной
без реакции цепной!
"Дайте срок без приговора!"
"Кто кричит: "Держите вора!"?"
"Рисовала член в тетради".
"Отпустите, Христа ради".
Входит Вечер в Настоящем, дом у чорта на куличках.
Скатерть спорит с занавеской в смысле внешнего убранства.
Исключив сердцебиенье - этот лепет я в кавычках -
ощущенье, будто вычтен Лобачевским из пространства.
Ропот листьев цвета денег, комариный ровный зуммер.
Глаз не в силах увеличить шесть-на-девять тех, кто умер,
кто пророс густой травой.
Впрочем, это не впервой.
"От любви бывают дети.
Ты теперь один на свете.
Помнишь песню, что, бывало,
я в потемках напевала?
Это - кошка, это - мышка.
Это - лагерь, это - вышка.
Это - время тихой сапой
убивает маму с папой".
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
