Я встретил её в тот момент, когда она начала разбивать свои мечты. Она крушила их все подряд, без разбора, и осколки летели во все стороны.
И тут я, сам от себя не ожидая, взял и поймал одну из них.
Она была вся из тонкого розового стекла, нежная и детская. И я поймал её и отдал ей.
Она удивлённо вскинула брови и посмотрела на меня. А я, не придумав ничего лучше, взял и из её фантазий и воздуха сотворил ещё одну мечту, взамен разбившихся.
Она смотрела заворожённо. Ей нравилось. А я чувствовал себя волшебником. Я любил, когда она улыбалась. А она кричала: «Ещё, ещё!». И я создавал для неё мечты. Всего-то: воздух и чуть-чуть фантазии. Она считала меня богом. Глупая. Ведь главное она делала сама. Главное, что она во всё это верила. Без её веры у меня вряд ли что-нибудь вышло.
А потом вдруг что-то случилось. Треснуло. Порвалось. Фантазии повторялись, а воздуха просто стало не хватать. Она это тоже почувствовала, но вера отупляет, и она слепо верила, верила. А мечты становились всё грубее и неотесанней. Я, как мастер, как создатель, не мог потерпеть плохой работы. И я ушёл. Но на прощание напряг все свои силы и создал для неё своё последнее творение, жёлтое, жёванное, убогое: мечту, что всё будет хорошо.
Когда я повернулся, чтобы уйти, она бросила мне её в спину. Осколки впились мне в тело, а её последние слова я до сих пор не могу выкинуть из головы. Но я не жалею. Когда ты теряешь свои божественные силы, нужно уходить, не колеблясь. А она… А у неё действительно всё будет хорошо. Запаса разноцветных перламутровых творений для битья ей хватит надолго. По крайней мере, до появления следующего бога.
От отца мне остался приёмник — я слушал эфир.
А от брата остались часы, я сменил ремешок
и носил, и пришла мне догадка, что я некрофил,
и припомнилось шило и вспоротый шилом мешок.
Мне осталась страна — добрым молодцам вечный наказ.
Семерых закопают живьём, одному повезёт.
И никак не пойму, я один или семеро нас.
Вдохновляет меня и смущает такой эпизод:
как Шопена мой дед заиграл на басовой струне
и сказал моей маме: «Мала ещё старших корить.
Я при Сталине пожил, а Сталин загнулся при мне.
Ради этого, деточка, стоило бросить курить».
Ничего не боялся с Трёхгорки мужик. Почему?
Потому ли, как думает мама, что в тридцать втором
ничего не бояться сказала цыганка ему.
Что случится с Иваном — не может случиться с Петром.
Озадачился дед: «Как известны тебе имена?!»
А цыганка за дверь, он вдогонку а дверь заперта.
И тюрьма и сума, а потом мировая война
мордовали Ивана, уча фатализму Петра.
Что печатными буквами писано нам на роду —
не умеет прочесть всероссийский народный Смирнов.
«Не беда, — говорит, навсегда попадая в беду, —
где-то должен быть выход». Ба-бах. До свиданья, Смирнов.
Я один на земле, до смешного один на земле.
Я стою как дурак, и стрекочут часы на руке.
«Береги свою голову в пепле, а ноги в тепле» —
я сберёг. Почему ж ты забыл обо мне, дураке?
Как юродствует внук, величаво немотствует дед.
Умирает пай-мальчик и розгу целует взасос.
Очертанья предмета надёжно скрывают предмет.
Вопрошает ответ, на вопрос отвечает вопрос.
1995
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
