В Днепропетровске у призванного из запаса лейтенанта остались двух комнатная квартира, дачный участок в пригороде и семья, жена и двое детей. Когда, как сегодня, он оказывался один в землянке, лейтенант всякий раз извлекал из внутреннего кармана полевой куртки любительский снимок, на котором он был запечатлен с женой, сыном подростком и шестилетней дочкой, и подолгу вглядывался в него.
Нынче же, едва он потянулся к карману с хранимой заботливо там фотографией, снаружи раздался пушечный выстрел, и лейтенант поспешил к выходу из землянки.
У ближней от командирского блиндажа пушки, неподалеку от ее казенной части, на земле дымилась стрелянная гильза. Рядом с пушкой, спиной к лейтенанту, стояли ее командир, батарейный краснобай Григоренко, и незнакомый ефрейтор. Оба они по очереди разглядывали что-то в бинокль.
- Зачем палили? – спросил лейтенант из-за их спин.
- Так, - не отрываясь от бинокля, рассеянно отозвался сержант, - святкуемо день народження.
- Что? – повысил голос лейтенант и, уязвленный невниманием к своей особе со стороны подчиненного ему солдата, громко и зло выругался.
Сержант моментально крутанулся на каблуках, но, увидев перед собой знакомого офицера, тут же обмяк и словоохотливо стал объяснять, источая легкий аромат свежего алкоголя:
– Да ось земляк мий прийшел до нас, говорить день народження у мэнэ, дай стрельнути з гарматы чтоб видсвяткувати його. Я, звычайно, як можна, потим дывлюся в бинокль, а на горище хатыны скло блиснуло, трохы пизнише там чоловика бачу...
- Какой хатыны? – перебил лейтенант.
- Ось той, - передовая ему бинокль, указал пальцем нужное направление сержант.
Лейтенант поднес к глазам оптику и, едва навел в ней резкость, увидел разрушительные последствия самовольного выстрела. На месте приземистого, выбеленного известью, домика на краю разрушенного войной села лежала груда мусора, из которого надгробной стелой торчал остов печной трубы.
До этого дня покрытая очеретом мазанка на сколько хватало глаз была единственным уцелевшим строением. Больше того, в ней жил седой как лунь щуплый старик. Каждый день он копался у себя в огороде, словно был уверен, что его мир никто не посмеет разрушить.
Наблюдая за ним в бинокль, лейтенант часто думал, что, должно быть, какие-то высшие силы покровительствуют этому человеку, отчего в глубине души зарождалась надежда, что, возможно, и его самого провидение не обойдет стороной.
Старика он увидел не сразу. Неестественно скорчившись, тот неподвижно лежал у себя в огороде и его седые волосы были темны то ли от крови, то ли от осевшей на них после взрыва пыли.
Лейтенант сглотнул подступивший к горлу комок и зло процедил сквозь зубы:
- Придурки.
Потом он опустил бинокль и повернулся к солдатам.
- Ось я и подумав, - с раздумчивым видом проговорил тут же Григоренко, - або снайпер цэ, або наводчик нас виглядае, поки вас турбовати буду вин чекати не станэ. Видразу бахнули, щоб ворог не втек, и ось воно як гарно выйшло.
Сержант так и лучился самодовольством от сознания, что его невозможно было поймать на вранье.
- Еще раз без команды палить начнешь, я тебя… - лейтенант на секунду запнулся и, не придумав, как тогда он накажет солдата, в порыве раздражения грубо выругался и направился к своей землянке.
- Я думав, вы дякуваты нас будэтэ, а вы ось як, - обиженно проговорил сержант ему вслед.
Его земляк, коренастый качок ефрейтор, так и на проронил ни единого слова. Он стоял набычившись и на протяжении всего разговора неприязненно ел офицера глазами.
Войдя в землянку, лейтенант остановился. Помедлив секунду, он вынул из кобуры пистолет и приставил его к голове. Дуло приятно холодило висок. Застыв на секунду другую, он опустил руку и, спустив курок с боевого взвода, спрятал оружие. «Когда все это кончится?», - тоскливо подумал он, потом устало подошел к столу, сколоченному на скорую руку из досок от снарядных ящиков, налил из початой бутылки в стакан водки и в два глотка опорожнил его.
Лейтенант не помнил, как давно стал наставлять на себя снятый с предохранителя пистолет, лишь отстранено как-то каждый раз отмечал, что мало-помалу рука все неохотнее отводит его от виска.
Весенним утром кухонные двери
Раскрыты настежь, и тяжелый чад
Плывет из них. А в кухне толкотня:
Разгоряченный повар отирает
Дырявым фартуком свое лицо,
Заглядывает в чашки и кастрюли,
Приподымая медные покрышки,
Зевает и подбрасывает уголь
В горячую и без того плиту.
А поваренок в колпаке бумажном,
Еще неловкий в трудном ремесле,
По лестнице карабкается к полкам,
Толчет в ступе корицу и мускат,
Неопытными путает руками
Коренья в банках, кашляет от чада,
Вползающего в ноздри и глаза
Слезящего...
А день весенний ясен,
Свист ласточек сливается с ворчаньем
Кастрюль и чашек на плите; мурлычет,
Облизываясь, кошка, осторожно
Под стульями подкрадываясь к месту,
Где незамеченным лежит кусок
Говядины, покрытый легким жиром.
О царство кухни! Кто не восхвалял
Твой синий чад над жарящимся мясом,
Твой легкий пар над супом золотым?
Петух, которого, быть может, завтра
Зарежет повар, распевает хрипло
Веселый гимн прекрасному искусству,
Труднейшему и благодатному...
Я в этот день по улице иду,
На крыши глядя и стихи читая,-
В глазах рябит от солнца, и кружится
Беспутная, хмельная голова.
И, синий чад вдыхая, вспоминаю
О том бродяге, что, как я, быть может,
По улицам Антверпена бродил...
Умевший все и ничего не знавший,
Без шпаги - рыцарь, пахарь - без сохи,
Быть может, он, как я, вдыхал умильно
Веселый чад, плывущий из корчмы;
Быть может, и его, как и меня,
Дразнил копченый окорок,- и жадно
Густую он проглатывал слюну.
А день весенний сладок был и ясен,
И ветер материнскою ладонью
Растрепанные кудри развевал.
И, прислонясь к дверному косяку,
Веселый странник, он, как я, быть может,
Невнятно напевая, сочинял
Слова еще не выдуманной песни...
Что из того? Пускай моим уделом
Бродяжничество будет и беспутство,
Пускай голодным я стою у кухонь,
Вдыхая запах пиршества чужого,
Пускай истреплется моя одежда,
И сапоги о камни разобьются,
И песни разучусь я сочинять...
Что из того? Мне хочется иного...
Пусть, как и тот бродяга, я пройду
По всей стране, и пусть у двери каждой
Я жаворонком засвищу - и тотчас
В ответ услышу песню петуха!
Певец без лютни, воин без оружья,
Я встречу дни, как чаши, до краев
Наполненные молоком и медом.
Когда ж усталость овладеет мною
И я засну крепчайшим смертным сном,
Пусть на могильном камне нарисуют
Мой герб: тяжелый, ясеневый посох -
Над птицей и широкополой шляпой.
И пусть напишут: "Здесь лежит спокойно
Веселый странник, плакать не умевший."
Прохожий! Если дороги тебе
Природа, ветер, песни и свобода,-
Скажи ему: "Спокойно спи, товарищ,
Довольно пел ты, выспаться пора!"
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
