Гений, прикованный к чиновничьему столу, должен умереть или сойти с ума, точно так же, как человек с могучим телосложением при сидячей жизни и скромном поведении умирает от апоплексического удара
Евгений Викторович был пенсионером и так давно, что его сын через год другой сам собирался перейти в тот же статус.
К слову сказать, сын и отец жили порознь в разных концах города, поэтому виделись не часто, но зато и не мешали особо друг другу своими привычками и непрошенными советами.
Все бы хорошо, но у пенсионера вдруг умерла жена, и ему стало очень одиноко.
Но вот однажды во дворе своего дома неподалеку от детской площадки, под столиком для любителей игры в домино, он увидел пушистого щенка и, подойдя поближе, наклонился, чтобы получше разглядеть его. Щенок тут же пришел в движение и заковылял в сторону человека, не сводя с него доверчивого взгляда выразительных, чуть на выкате, глаз орехового цвета.
Пенсионер поднял голову и покрутил ею вокруг, но никого похожего на хозяина собаки в поле зрения не оказалось. Наклонившись опять, старик погладил щенка, и тот, словно только этого ждал, благодарно в ответ лизнул ладонь. Растрогавшись, Евгений Викторович не долго думая взял симпатичного песика на руки и принес домой.
Всякий, кто заводил себе собаку, знает, каково это, когда дома появляется щенок - хлопот с ним не оберешься. Однако Евгений Викторович, - хоть он и ворчал время от времени, как без этого, - никаких особых неудобств не чувствовал. Мало того, с этого времени все его разговоры только и были что о своем четвероногом подопечном.
Его сын иногда гадал, какой пароды окажется подобранный отцом пес. То ему казалось, что щенок, с его бодрым и любопытным характером, явно принадлежит к охотничьим собакам, то он находил, что полустоячие уши со временем обязательно выпрямятся и станут совсем как у овчарки немецких кровей, а то окрас, шоколадный с подпалинами, наводил его на мысли о добермановых генах.
Через полгода, однако, все эти предположения развеялись без следа. Ни у кого не осталось никаких сомнений, что пес был чистокровных, так сказать, дворянских кровей, попросту говоря, обыкновенный дворняга. Но от этого привязанность к нему со стороны старика меньше не стала, и когда они выходили на прогулку, постороннему человеку даже беглого взгляда было достаточно, чтобы понять, оба они, пенсионер и собака, друг в друге души не чают.
Евгений Викторович назвал своего любимца Доном. Почему? Этого не знал даже сын. Да, откровенно говоря, никто и не озадачивался подобным вопросом, – назвал человек странным именем своего пса, значит, этому человеку так надо было.
Беда случилась, как и полагается, когда ее никто не ждал.
Как-то во время прогулки с Доном Евгению Викторовичу вздумалось купить свежую газету. Киоск стоял на другой стороне дороги. Когда они пересекали бульвар, старик, вдруг над чем-то задумавшись, не глянул по сторонам. И вот, только он ступил на проезжую часть, как Дон вырывает у него из руки поводок, выскакивает вперед и, крутанувшись, на месте заливается на своего хозяина неистовым лаем. От неожиданности Евгений Викторович отшатнулся, и вовремя. Обдав потоком ветра и едва не задев его, мимо него пронесся автомобиль.
Через миг, придя в себя, пенсионер глянул на противоположную сторону дороги, надеясь увидеть там Дона, словно тот мог каким-то волшебным образом избежать столкновения с машиной, и, конечно же, чуда не произошло.
Предчувствуя, что случилось нечто непоправимое, старик посмотрел в сторону, куда умчался злосчастный автомобиль и увидел своего любимца. Отброшенный ударом бампера он неподвижно распластался у бровки тротуара. Пенсионер поторопился подойти к нему, но ничего поделать уже было нельзя – пес был мертв.
Евгений Викторович бережно поднял Дона, принес домой, положил на палас посреди гостиной и, позвонив сыну, коротко сказал:
- Дон погиб, спасая меня.
Сын мало что понял из этих слов, но по тону отца почувствовал, что ему следует поторопиться с приездом к родителю.
Отпросившись с работы, он примчался к отцу и застал того совершенно раздавленным горем.
- Он под колеса бросился, чтобы я жив остался, - с убитым видом то и дело повторял отец, словно хотел, чтобы все, кто его слышат, прониклись величием поступка Дона.
Сын тем временем отыскал в квартире большой пакет и сложил в него останки самоотверженного пса.
- Где ты его похоронишь? – спросил Евгений Викторович.
- Папа, - укоризненно отозвался сын, - это ведь только собака.
- Да, конечно, - сухо согласился отец и стиснул зубы так, что на скулах заходили желваки.
С тех пор он никогда не вспоминал вслух о своем любимце. А через два с половиной месяца Евгения Викторовича не стало.
Обеспокоенный, что отец целый день не отвечает ему по телефону и не звонит сам, сын под вечер приехал к нему и застал его неподвижно лежащим на диване. Казалось, что отец спал, но дыхания не было. Лицо Евгения Викторовича было спокойно, а в ладони правой руки лежал телефон, заставкой на экране в котором была фотография Дона.
Рассказывая знакомым эту историю, сын всегда прибавлял в конце:
- Ненадолго он пережил своего четырехлапого товарища. Подкосила, видно, отца его смерть. Такая вот петрушка вышла, - и вздыхал скорбно.
Той ночью позвонили невпопад.
Я спал, как ствол, а сын, как малый веник,
И только сердце разом – на попа,
Как пред войной или утерей денег.
Мы с сыном живы, как на небесах.
Не знаем дней, не помним о часах,
Не водим баб, не осуждаем власти,
Беседуем неспешно, по мужски,
Включаем телевизор от тоски,
Гостей не ждем и уплетаем сласти.
Глухая ночь, невнятные дела.
Темно дышать, хоть лампочка цела,
Душа блажит, и томно ей, и тошно.
Смотрю в глазок, а там белым-бела
Стоит она, кого там нету точно,
Поскольку третий год, как умерла.
Глядит – не вижу. Говорит – а я
Оглох, не разбираю ничего –
Сам хоронил! Сам провожал до ямы!
Хотел и сам остаться в яме той,
Сам бросил горсть, сам укрывал плитой,
Сам резал вены, сам заштопал шрамы.
И вот она пришла к себе домой.
Ночь нежная, как сыр в слезах и дырах,
И знаю, что жена – в земле сырой,
А все-таки дивлюсь, как на подарок.
Припомнил все, что бабки говорят:
Мол, впустишь, – и с когтями налетят,
Перекрестись – рассыплется, как пудра.
Дрожу, как лес, шарахаюсь, как зверь,
Но – что ж теперь? – нашариваю дверь,
И открываю, и за дверью утро.
В чужой обувке, в мамином платке,
Чуть волосы длинней, чуть щеки впали,
Без зонтика, без сумки, налегке,
Да помнится, без них и отпевали.
И улыбается, как Божий день.
А руки-то замерзли, ну надень,
И куртку ей сую, какая ближе,
Наш сын бормочет, думая во сне,
А тут – она: то к двери, то к стене,
То вижу я ее, а то не вижу,
То вижу: вот. Тихонечко, как встарь,
Сидим на кухне, чайник выкипает,
А сердце озирается, как тварь,
Когда ее на рынке покупают.
Туда-сюда, на край и на краю,
Сперва "она", потом – "не узнаю",
Сперва "оно", потом – "сейчас завою".
Она-оно и впрямь, как не своя,
Попросишь: "ты?", – ответит глухо: "я",
И вновь сидит, как ватник с головою.
Я плед принес, я переставил стул.
(– Как там, темно? Тепло? Неволя? Воля?)
Я к сыну заглянул и подоткнул.
(– Спроси о нем, о мне, о тяжело ли?)
Она молчит, и волосы в пыли,
Как будто под землей на край земли
Все шла и шла, и вышла, где попало.
И сидя спит, дыша и не дыша.
И я при ней, реша и не реша,
Хочу ли я, чтобы она пропала.
И – не пропала, хоть перекрестил.
Слегка осела. Малость потемнела.
Чуть простонала от утраты сил.
А может, просто руку потянула.
Еще немного, и проснется сын.
Захочет молока и колбасы,
Пройдет на кухню, где она за чаем.
Откроет дверь. Потом откроет рот.
Она ему намажет бутерброд.
И это – счастье, мы его и чаем.
А я ведь помню, как оно – оно,
Когда полгода, как похоронили,
И как себя положишь под окно
И там лежишь обмылком карамели.
Как учишься вставать топ-топ без тапок.
Как регулировать сердечный топот.
Как ставить суп. Как – видишь? – не курить.
Как замечать, что на рубашке пятна,
И обращать рыдания обратно,
К источнику, и воду перекрыть.
Как засыпать душой, как порошком,
Недавнее безоблачное фото, –
УмнУю куклу с розовым брюшком,
Улыбку без отчетливого фона,
Два глаза, уверяющие: "друг".
Смешное платье. Очертанья рук.
Грядущее – последнюю надежду,
Ту, будущую женщину, в раю
Ходящую, твою и не твою,
В посмертную одетую одежду.
– Как добиралась? Долго ли ждала?
Как дом нашла? Как вспоминала номер?
Замерзла? Где очнулась? Как дела?
(Весь свет включен, как будто кто-то помер.)
Поспи еще немного, полчаса.
Напра-нале шаги и голоса,
Соседи, как под радио, проснулись,
И странно мне – еще совсем темно,
Но чудно знать: как выглянешь в окно –
Весь двор в огнях, как будто в с е вернулись.
Все мамы-папы, жены-дочеря,
Пугая новым, радуя знакомым,
Воскресли и вернулись вечерять,
И засветло являются знакомым.
Из крематорской пыли номерной,
Со всех погостов памяти земной,
Из мглы пустынь, из сердцевины вьюги, –
Одолевают внешнюю тюрьму,
Переплывают внутреннюю тьму
И заново нуждаются друг в друге.
Еще немного, и проснется сын.
Захочет молока и колбасы,
Пройдет на кухню, где сидим за чаем.
Откроет дверь. Потом откроет рот.
Жена ему намажет бутерброд.
И это – счастье, а его и чаем.
– Бежала шла бежала впереди
Качнулся свет как лезвие в груди
Еще сильней бежала шла устала
Лежала на земле обратно шла
На нет сошла бы и совсем ушла
Да утро наступило и настало.
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
