Жара. Августовская жара на Кубани. Не пекло, от которого можно укрыться в тени, где +39, а всеобъемлющая тягучая, текучая, безмолвная жара. Она не жжёт доменно, целенаправленно, как на открытом разящем солнце, а распространена, повсеместно, равномерно и мягко, как лунный, но раскалённый свет, и давит невесомой воздушной массой каждый квадратный сантиметр твоей обнажённой, равно как и закрытой одеждой кожи. Существо твоё сопротивляется, защищается, выделяя обильный пот, но не может противостоять жаре при дыхании, обжигая сохнущие губы, ноздри, гортань и лёгкие...
В городе снаружи раскалено всё – и бетон под ногами, и стены каменных домов, и стёкла витрин, и рекламные щиты, и бензино-газо-электротранспорт на улицах и остановках, и сами навесы вместе с металлическими стояками этих остановок. Да что говорить о неодушевлённых предметах: кажется, что горячи даже стволы, ветки и листья ухоженных деревьев!
И ты смачиваешь рот всевозможными напитками, заглатывая их литрами внутрь своего естества, чтоб охладить его. Но это спасает ненадолго: ведь вместе с воздухом накалены и ветерки - естественные или рождённые движением автотранспорта, как жаровейны и все тенистые места на твоём пути. И только внутри магазинов и учреждений, где работают кондиционеры, можно поблаженствовать от искусственной прохлады.
И ты, мечтатель заезжий, бесприютный, полжизни отдал бы сейчас за то, чтобы окунуться в блекло-голубой хрусталь азовской волны под Темрюком, или в насыщенно-синюю купель Чёрного моря под Таманью. Или, мечтатель, хотя бы принять обыкновенный душ за который полжизни многовато, но вот в денежном эквиваленте, ей-богу, не пожалел бы и тысячной рублёвой купюры!..
Жарынь-жара на Кубани.
Олег Поддобрый. У него отец
был тренером по фехтованью. Твердо
он знал все это: выпады, укол.
Он не был пожирателем сердец.
Но, как это бывает в мире спорта,
он из офсайда забивал свой гол.
Офсайд был ночью. Мать была больна,
и младший брат вопил из колыбели.
Олег вооружился топором.
Вошел отец, и началась война.
Но вовремя соседи подоспели
и сына одолели вчетвером.
Я помню его руки и лицо,
потом – рапиру с ручкой деревянной:
мы фехтовали в кухне иногда.
Он раздобыл поддельное кольцо,
плескался в нашей коммунальной ванной...
Мы бросили с ним школу, и тогда
он поступил на курсы поваров,
а я фрезеровал на «Арсенале».
Он пек блины в Таврическом саду.
Мы развлекались переноской дров
и продавали елки на вокзале
под Новый Год.
Потом он, на беду,
в компании с какой-то шантрапой
взял магазин и получил три года.
Он жарил свою пайку на костре.
Освободился. Пережил запой.
Работал на строительстве завода.
Был, кажется, женат на медсестре.
Стал рисовать. И будто бы хотел
учиться на художника. Местами
его пейзажи походили на -
на натюрморт. Потом он залетел
за фокусы с больничными листами.
И вот теперь – настала тишина.
Я много лет его не вижу. Сам
сидел в тюрьме, но там его не встретил.
Теперь я на свободе. Но и тут
нигде его не вижу.
По лесам
он где-то бродит и вдыхает ветер.
Ни кухня, ни тюрьма, ни институт
не приняли его, и он исчез.
Как Дед Мороз, успев переодеться.
Надеюсь, что он жив и невредим.
И вот он возбуждает интерес,
как остальные персонажи детства.
Но больше, чем они, невозвратим.
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
