Жил-был петух, и такой красавец: гребень алый как маков цвет, серьги чуть ли не до земли, а хвост даже павлину на зависть. Словом, все при нем было. Только лавры свои он стяжал не этим, а прославился тем на птичьем дворе, что будто бы каждое утро будил солнце.
Да по-другому в птичнике думать и не могли? Ведь как приноровился этот петух: только крикнет свое кукареку, светило тут же и покажется над лесом. В конце концов, он и сам вполне уверовал, не прокукарекай он вовремя, день никогда не наступит.
Понятное дело, больше всего на свете петух боялся проворонить мгновенье, когда солнце готово вот-вот луну на небе сменить. По той причине пришлось ему, едва наступали сумерки, вспархивать на ограду и всю ночь напролет ждать заветного мига.
Все б ничего, но спать-то ему тоже надо было. Вот он и приспособился: станет где-нибудь днем в уголке на одну ногу, подожмет под себя другую, а голову под крыло спрячет и спит как убитый.
Тем временем предоставленные сами себе куры то и дело заводили между собой ссоры, да и нестись стали куда хуже прежнего. Случалось, что кое-какая из несушек была не прочь пожаловаться ему на какую-нибудь свою подругу, но одного взгляда на спящего петуха хватало ей, чтобы вспомнить, что у него есть дела поважнее семейных дрязг.
- Ох, не доведут до добра его эти крики по утрам, - другой раз ворчал вроде как себе под нос, но так, что все вокруг слышали, старый индюк.
Только кто его слушать станет?! Однако слова его, как ни странно, оказались пророческими.
Жена хозяина усадьбы, не видя долгое время от петуха никакого прока, однажды взяла и сварила из него суп.
Ну, и переполох же поднялся на птичьем дворе, когда там узнали эту новость. И не ужасная судьба петуха взволновала всех, а что теперь будет с солнцем, кто же разбудит его завтра.
Ни куры, ни утки, ни даже индюк в эту ночь не сомкнули глаз. Каково же было их удивление, когда в обычный час из-за леса появилось солнце. Никто не знал, что и думать. Одна пекинская утка не потеряла присутствия духа, доказав снова всем, что ее иностранное происхождение что-нибудь да значит. Да, честно говоря, и не в первый раз приходилось ей открывать глаза на мир обитателям птичника.
- Так, - решительно сказала она и, завладев общим вниманием, задумалась с таким важным видом, что все примолкли, почтительно ожидая, что умного она скажет им на этот раз.
- Оказывается, - наконец, веско проговорила она, - наш-то кочет и солнце родственники. Вот оно и вышло теперь на его поиски.
Объяснение показалось всем убедительным. Даже известный сварливым характером индюк вынужден был пробурчать:
- Пожалуй, так оно и есть.
После этого окончательно любые сомненья исчезли, и весь птичник облегченно вздохнул.
Что сказать еще?
Вскоре на птичьем дворе объявился новый петух. Дело свое он знал, как говорится, надо бы лучше, да некуда: так усердно топтал он кур и строго следил за порядком меж ними, да и весь из себя был такой, что придраться не к чему. Однако нет-нет, да и находилась какая-нибудь из несушек, которая посмотрев задумчиво на него, говорила своей товарке:
- Всем хорош он, вот только солнце никогда ему не разбудить.
Когда мне будет восемьдесят лет,
то есть когда я не смогу подняться
без посторонней помощи с того
сооруженья наподобье стула,
а говоря иначе, туалет
когда в моем сознанье превратится
в мучительное место для прогулок
вдвоем с сиделкой, внуком или с тем,
кто забредет случайно, спутав номер
квартиры, ибо восемьдесят лет —
приличный срок, чтоб медленно, как мухи,
твои друзья былые передохли,
тем более что смерть — не только факт
простой биологической кончины,
так вот, когда, угрюмый и больной,
с отвисшей нижнею губой
(да, непременно нижней и отвисшей),
в легчайших завитках из-под рубанка
на хлипком кривошипе головы
(хоть обработка этого устройства
приема информации в моем
опять же в этом тягостном устройстве
всегда ассоциировалась с
махательным движеньем дровосека),
я так смогу на циферблат часов,
густеющих под наведенным взглядом,
смотреть, что каждый зреющий щелчок
в старательном и твердом механизме
корпускулярных, чистых шестеренок
способен будет в углубленьях меж
старательно покусывающих
травинку бледной временной оси
зубцов и зубчиков
предполагать наличье,
о, сколь угодно длинного пути
в пространстве между двух отвесных пиков
по наугад провисшему шпагату
для акробата или для канате..
канатопроходимца с длинной палкой,
в легчайших завитках из-под рубанка
на хлипком кривошипе головы,
вот уж тогда смогу я, дребезжа
безвольной чайной ложечкой в стакане,
как будто иллюстрируя процесс
рождения галактик или же
развития по некоей спирали,
хотя она не будет восходить,
но медленно завинчиваться в
темнеющее донышко сосуда
с насильно выдавленным солнышком на нем,
если, конечно, к этим временам
не осенят стеклянного сеченья
блаженным знаком качества, тогда
займусь я самым пошлым и почетным
занятием, и медленная дробь
в сознании моем зашевелится
(так в школе мы старательно сливали
нагревшуюся жидкость из сосуда
и вычисляли коэффициент,
и действие вершилось на глазах,
полезность и тепло отождествлялись).
И, проведя неровную черту,
я ужаснусь той пыли на предметах
в числителе, когда душевный пыл
так широко и длинно растечется,
заполнив основанье отношенья
последнего к тому, что быть должно
и по другим соображеньям первым.
2
Итак, я буду думать о весах,
то задирая голову, как мальчик,
пустивший змея, то взирая вниз,
облокотись на край, как на карниз,
вернее, эта чаша, что внизу,
и будет, в общем, старческим балконом,
где буду я не то чтоб заключенным,
но все-таки как в стойло заключен,
и как она, вернее, о, как он
прямолинейно, с небольшим наклоном,
растущим сообразно приближенью
громадного и злого коромысла,
как будто к смыслу этого движенья,
к отвесной линии, опять же для того (!)
и предусмотренной,'чтобы весы не лгали,
а говоря по-нашему, чтоб чаша
и пролетала без задержки вверх,
так он и будет, как какой-то перст,
взлетать все выше, выше
до тех пор,
пока совсем внизу не очутится
и превратится в полюс или как
в знак противоположного заряда
все то, что где-то и могло случиться,
но для чего уже совсем не надо
подкладывать ни жару, ни души,
ни дергать змея за пустую нитку,
поскольку нитка совпадет с отвесом,
как мы договорились, и, конечно,
все это будет называться смертью…
3
Но прежде чем…
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
