Заяц Иванович долго не мог заснуть. То переворачивался с боку на бок, то вытягивался в струнку и тут же вскрикивал от пронзающей левую голень судороги. Его длинные бело-розовые уши очень некстати подминались головой, причиняя боль и неудобства. Приходилось вытаскивать их руками и распрямлять, укладывая на синей в ромашку наволочке.
В соседней комнате на старом диване не спала Зая, жена Зайца Ивановича. Она лежала на правом боку, зарывшись носом в подушку, и тихо всхлипывала. Сон никак не шел, сознание рисовало всякие ужасные картины, от которых еще сильнее хотелось плакать.
Накануне вечером, когда Заяц пришел с работы, жена заметила на шерстке его шеи пятна бордовой губной помады и учуяла запах незнакомых сладковатых духов. Зая не знала, как реагировать, ведь с ней такое происходило впервые. Устраивать скандал и посуду бить — не хотелось, но обида и ревность распирали Заю изнутри и мешали дышать.
Она поставила тарелки с едой на стол, сама села напротив мужа, и, стараясь быть невозмутимой, произнесла:
— Дорогой, ты ничего не хочешь мне сказать?
Заяц замялся, положил на стол вилку и хлеб, и, не поднимая глаз на жену, пробормотал:
— Я... да... сейчас. Хочу, да. Гм... Так вот, Зая, я тебе изменил. Прости, если сможешь.
Заяц Иванович опустил голову. Перед его взором предстал капустный лист, на котором лежала нетронутая морковная котлета. Как будто откуда-то издалека донёсся громкий вздох жены и беспомощное:
— Так...
Её лицо побелело, слова застряли в комке, подкатившем к горлу, Зая вскочила из-за стола и, прикрыв лицо руками, выбежала из кухни.
Заяц не стал успокаиваить жену и продолжал сидеть, уставясь глазами на котлету, которая вдруг стала приобретать очертания женщины. Из котлетного сгустка как бы вытянулись ножки и ручки, затем голова с длинными кокетливыми ушками. Капустный лист обернул фигурку и превратился в длинное нежно-салатовое платье.
"Заюха, — сказал про себя Заяц Иванович, узнав в женской фигурке свою секретаршу, — ах ты, шельма! Соблазнила и сейчас продолжаешь? Вот тебе, вот тебе!" Он пытался нанести вилкой удар по котлетной Заюхе, но та ловко уворачивалась.
Заяц встал из-за стола, достал из бара бутылку водки, из серванта — две рюмки, и снова сел. Ловким движением налил жидкость поровну в обе рюмки и поставил одну себе, другую — Заюхе.
— Давай выпьем, стерва! — усмехнувшись сказал Заяц. Заюха сидела на краю тарелки, элегантно сложив ножки, одну на другую. Затем она грациозно встала и прислонилась к рюмке, которая была с неё ростом.
— Ты пей, а я буду смотреть, — сладким голосом пропела морковная Заюха.
Заяц опрокинул рюмку себе в рот, крякнул и закусил свежим огурчиком. Потом ещё одну, и ещё...
— Ничего ты не понимаешь, — говорил он пьяным голосом, — я же с тобой просто так, от скуки. В общем, на меня нашло. На нас, мужиков находит иногда. И хде ты взялась на мою холову... Ты... А я Заю люблю, да, у нас дети. Хоть и взрослые уже. И внуки. Понимаешь? Да ни черта ты не понимаешь, кукла секретаск... секретарская. Уволю. Или. Ну не знаю.
Заяц опрокинул в себя ещё одну рюмку водки и хотел закусить котлетной Заюхой. Но та опять увернулась.
— Ты поосторожней, шеф! А то платье порвешь. Где я тебе капустных листков ещё найду? Или выпишешь со склада?
— Не-а, не выпишу. Будешь холая ходить! Ха-ха-ха!
Вдруг глаза Зайца Ивановича наполнились слезами, он взял морковно-котлетную фигурку в руки и, чеканя слова, спросил:
— Знаешь, что паршиво?
— Что?
— Всё.
— И как теперь?
— А хрен его зна...
Забыв на мгновение, что в руке у него морковная Заюха, Заяц в отчаянии сжал пальцы и услышал, как чавкнула котлетная субстанция, завёрнутая в капустный лист.
— Заюха, тебе капут! — усмехнулся Заяц Иванович и закусил с ладони морковно-котлетной массой. Затем с невероятными усилиями заставил себя принять душ и как-то даже немного протрезвел. Лёг спать и не смог заснуть. Долго ворочался, обдумывая предстоящий разговор с женой. Укладывал норовящие подвернуться уши, ойкал от судорог. Под утро сон его сморил.
Он проснулся от мелодичного звона посуды и звуков льющейся из крана воды. Встал, оделся в домашнее, прошел на кухню. Невыспавшаяся Зая мыла тарелки, вилки, рюмки, протирала их и ставила в шкаф. Заяц подошёл и тихо так "проскулил":
— Зая, прости меня. Бес попутал. Ну не Волк я, а просто Заяц. Седина в бороду и всё такое. Ну что мне сделать, чтобы ты простила?
Зая повернулась к нему, и он увидел заплаканные глаза, такие родные-родные.
— Я прощу тебя, Заяц. Наверное. Но не сейчас. Нужно время. А что делать, ты знаешь. Вернее, чего не делать. Садись, завтракай. Смотри, чтобы на работу не опоздал.
— Спасибо, Зая! — немного отлегло от сердца. Пусть через время, лишь бы не гнала и не плакала. — А можно тебя попросить об одной вещи?
— О какой?
— Не готовь больше морковные котлеты, хорошо? Пожалуйста...
Закат, покидая веранду, задерживается на самоваре.
Но чай остыл или выпит; в блюдце с вареньем - муха.
И тяжелый шиньон очень к лицу Варваре
Андреевне, в профиль - особенно. Крахмальная блузка глухо
застегнута у подбородка. В кресле, с погасшей трубкой,
Вяльцев шуршит газетой с речью Недоброво.
У Варвары Андреевны под шелестящей юбкой
ни-че-го.
Рояль чернеет в гостиной, прислушиваясь к овации
жестких листьев боярышника. Взятые наугад
аккорды студента Максимова будят в саду цикад,
и утки в прозрачном небе, в предчувствии авиации,
плывут в направленьи Германии. Лампа не зажжена,
и Дуня тайком в кабинете читает письмо от Никки.
Дурнушка, но как сложена! и так не похожа на
книги.
Поэтому Эрлих морщится, когда Карташев зовет
сразиться в картишки с ним, доктором и Пригожиным.
Легче прихлопнуть муху, чем отмахнуться от
мыслей о голой племяннице, спасающейся на кожаном
диване от комаров и от жары вообще.
Пригожин сдает, как ест, всем животом на столике.
Спросить, что ли, доктора о небольшом прыще?
Но стоит ли?
Душные летние сумерки, близорукое время дня,
пора, когда всякое целое теряет одну десятую.
"Вас в коломянковой паре можно принять за статую
в дальнем конце аллеи, Петр Ильич". "Меня?" -
смущается деланно Эрлих, протирая платком пенсне.
Но правда: близкое в сумерках сходится в чем-то с далью,
и Эрлих пытается вспомнить, сколько раз он имел Наталью
Федоровну во сне.
Но любит ли Вяльцева доктора? Деревья со всех сторон
липнут к распахнутым окнам усадьбы, как девки к парню.
У них и следует спрашивать, у ихних ворон и крон,
у вяза, проникшего в частности к Варваре Андреевне в спальню;
он единственный видит хозяйку в одних чулках.
Снаружи Дуня зовет купаться в вечернем озере.
Вскочить, опрокинув столик! Но трудно, когда в руках
все козыри.
И хор цикад нарастает по мере того, как число
звезд в саду увеличивается, и кажется ихним голосом.
Что - если в самом деле? "Куда меня занесло?" -
думает Эрлих, возясь в дощатом сортире с поясом.
До станции - тридцать верст; где-то петух поет.
Студент, расстегнув тужурку, упрекает министров в косности.
В провинции тоже никто никому не дает.
Как в космосе.
1993
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
