Я ему был по пояс.
Или чуть меньше…
А может больше…
Ну, где-то так. Точнее сейчас не припомнить.
Словом, звали его дядя Юра, и я целый вечер с ним строил лодку. Огромную. Из длиннющих досок.
Как познакомились? Да нечаянно.
Вышел я на часок погулять, прежде чем делать заданные в школе уроки, а во дворе никого из сверстников. Ну и взбрело на ум навестить соседа по парте - cколько времени рядом сидим, но в гостях у него ни разу не был. Все потому, что путь до него неблизкий - жил однокашник, считай, что у самой Волги.
Только вот повидаться с ним в тот день не пришлось. Едва подошел к нужному мне двухэтажному бревенчатому бараку, вижу, возле дощатой, выкрашенной белой известкой уборной мужчина строит лодку, да не какую-то плоскодонку, а самый что ни на есть настоящий баркас.
Какой уж тут однокашник!
Опомниться не успел, как ноги сами понесли меня к тому месту. Остановился неподалеку, смотрю во все глаза и дивлюсь с завистью, как ловко управляться с инструментами умеют некоторые люди.
Мужчина вдруг поворачивается ко мне и говорит:
- Чего попусту глаза пялишь? Придержи-ка доску, пока я ее подгоню к форштевню.
Я что? Вмиг сорвался с места и вцепился усердно в доску. Потом нашлась другая работа, и я, ей-ей, будто выпал из времени.
А едва сгустились сумерки, подошел к нам с пакетом в руках какой-то суетливый мужчина и, оглядев придирчиво нашу работу, сказал, потирая ладошки:
- Шабаш. Перекус давай делать.
И вот сели мы тут же возле лодки вокруг газетой накрытого ящика. Я с толстенным кружком докторской колбасы на ломте черного хлеба и кружкой сладкого чая из термоса, а дядя Юра с пришельцем открыли бутылку водки, выпили ее по пол граненного стакана и меж ними завязалась беседа.
Неизвестный мужчина сетовал все, что жена над ним забрала столько власти, что невмоготу уже, а дядя Юра слушал-слушал и сказал как отрезал:
- Это все потому, что ты себя в семье поставить не сумел правильно.
Да и потом незнакомый мужичок наговорит торопливо много чего, а дядя Юра все больше молчком, но ответит если, то уж так, что его торопыге собеседнику только и оставалось, что согласно кивать.
Разошлись мы, когда стало совсем уж темным темно. Оказалось, что эти двое взрослых жили тут же в бараке, а вот мне, чтобы добраться домой пришлось пройти не один квартал по безлюдным улицам.
Да это бы ладно. Но когда я предстал перед родителями, то головомойку подобную той припомнить не мог.
Отец сходу влепил подзатыльник, а потом занят был только тем, что пытался успокоить мать, а та то метнется по комнате, то опять теребит меня, будто убедиться хотела, что я живой, и все добивалась, где можно было пропадать столько времени.
Я честно сказал, что ходил в гости к школьному товарищу, но потом все равно пришлось соврать, когда мать стала допытываться, чем же мы занимались так долго.
Неизвестно почему, но чем дальше, тем сильнее я проникался убежденностью, что родителям лучше не знать правды, и поэтому в ответ заведено бубнил:
- Играли.
Мало помалу родители в конце концов подуспокоились, и после того, как строго настрого запретили отныне уходить за пределы двора, мать накормила меня ужином, - я не спорил, хотя голоден не был, - а потом уложила спать. Час был такой поздний, что про несделанные уроки никто и не вспомнил.
Оказавшись в постели, я облегченно вздохнул и принялся перебирать в уме перипетии прожитого дня. Ну и конечно припомнил замечательные слова, что в семье себя надо уметь правильно поставить. Припомнил и не смог подавить горестный вздох, и уже засыпая подумал, жаль ведь как, что дядя Юра не мой отец.
Времени с тех пор кануло в Лету немерено, а как вспомню теперь тот двор, запах стружки, да входящий в силу у меня на глазах контур будущей лодки и компанию с мужчиной, у которого на все про все ответы имеются, так в голове невольно мысль, ту ли дорогу в жизни выбрал, не ошибся ли часом.
"На небо Орион влезает боком,
Закидывает ногу за ограду
Из гор и, подтянувшись на руках,
Глазеет, как я мучусь подле фермы,
Как бьюсь над тем, что сделать было б надо
При свете дня, что надо бы закончить
До заморозков. А холодный ветер
Швыряет волглую пригоршню листьев
На мой курящийся фонарь, смеясь
Над тем, как я веду свое хозяйство,
Над тем, что Орион меня настиг.
Скажите, разве человек не стоит
Того, чтобы природа с ним считалась?"
Так Брэд Мак-Лафлин безрассудно путал
Побасенки о звездах и хозяйство.
И вот он, разорившись до конца,
Спалил свой дом и, получив страховку,
Всю сумму заплатил за телескоп:
Он с самых детских лет мечтал побольше
Узнать о нашем месте во Вселенной.
"К чему тебе зловредная труба?" -
Я спрашивал задолго до покупки.
"Не говори так. Разве есть на свете
Хоть что-нибудь безвредней телескопа
В том смысле, что уж он-то быть не может
Орудием убийства? - отвечал он. -
Я ферму сбуду и куплю его".
А ферма-то была клочок земли,
Заваленный камнями. В том краю
Хозяева на фермах не менялись.
И дабы попусту не тратить годы
На то, чтоб покупателя найти,
Он сжег свой дом и, получив страховку,
Всю сумму выложил за телескоп.
Я слышал, он все время рассуждал:
"Мы ведь живем на свете, чтобы видеть,
И телескоп придуман для того,
Чтоб видеть далеко. В любой дыре
Хоть кто-то должен разбираться в звездах.
Пусть в Литлтоне это буду я".
Не диво, что, неся такую ересь,
Он вдруг решился и спалил свой дом.
Весь городок недобро ухмылялся:
"Пусть знает, что напал не на таковских!
Мы завтра на тебя найдем управу!"
Назавтра же мы стали размышлять,
Что ежели за всякую вину
Мы вдруг начнем друг с другом расправляться,
То не оставим ни души в округе.
Живя с людьми, умей прощать грехи.
Наш вор, тот, кто всегда у нас крадет,
Свободно ходит вместе с нами в церковь.
А что исчезнет - мы идем к нему,
И он нам тотчас возвращает все,
Что не успел проесть, сносить, продать.
И Брэда из-за телескопа нам
Не стоит допекать. Он не малыш,
Чтоб получать игрушки к рождеству -
Так вот он раздобыл себе игрушку,
В младенца столь нелепо обратись.
И как же он престранно напроказил!
Конечно, кое-кто жалел о доме,
Добротном старом деревянном доме.
Но сам-то дом не ощущает боли,
А коли ощущает - так пускай:
Он будет жертвой, старомодной жертвой,
Что взял огонь, а не аукцион!
Вот так единым махом (чиркнув спичкой)
Избавившись от дома и от фермы,
Брэд поступил на станцию кассиром,
Где если он не продавал билеты,
То пекся не о злаках, но о звездах
И зажигал ночами на путях
Зеленые и красные светила.
Еще бы - он же заплатил шесть сотен!
На новом месте времени хватало.
Он часто приглашал меня к себе
Полюбоваться в медную трубу
На то, как на другом ее конце
Подрагивает светлая звезда.
Я помню ночь: по небу мчались тучи,
Снежинки таяли, смерзаясь в льдинки,
И, снова тая, становились грязью.
А мы, нацелив в небо телескоп,
Расставив ноги, как его тренога,
Свои раздумья к звездам устремили.
Так мы с ним просидели до рассвета
И находили лучшие слова
Для выраженья лучших в жизни мыслей.
Тот телескоп прозвали Звездоколом
За то, что каждую звезду колол
На две, на три звезды - как шарик ртути,
Лежащий на ладони, можно пальцем
Разбить на два-три шарика поменьше.
Таков был Звездокол, и колка звезд,
Наверное, приносит людям пользу,
Хотя и меньшую, чем колка дров.
А мы смотрели и гадали: где мы?
Узнали ли мы лучше наше место?
И как соотнести ночное небо
И человека с тусклым фонарем?
И чем отлична эта ночь от прочих?
Перевод А. Сергеева
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
