Собралась как-то компания… По какому случаю? Да ни по какому. Как-будто любой нормальный человек, отрубивший честно от и до трудовую неделю, не может позволить себе в воскресенье посидеть по-семейному за одним столом с друзьями и женами их, такими же, как он сам, трудягами.
Так вот, сидят себе, значит, эти нормальные люди, выпивают, понятное дело, по чуть-чуть и до поры до времени пытаются развлечься беседой между собой. Почему до поры до времени, спросите? Потому как все постепенно идет к тому, что вот-вот они песни народные и не очень петь зачнут для подъема духа и общей сплоченности.
Облом, однако, у них с песнопением в этот раз вышел.
Откуда ни возьмись возникает вдруг в дверях комнаты хозяйский подросток, и все наперебой и как-то радостно начинают над ним сразу пристебываться: ёлы-палы, мол, какой большой вымахал, что за красавец – не верится даже, вот и помощник родителям вырос, ну, и прочие не очень-то ласкающие слух шестнадцатилетнего недолетка фразы. Кроме того, у этого тинейджера только что напрочь испортились отношения с такой же, как он, юниоршей. Так что все эти вроде как добродушные комментарии мало-помалу выводят его из себя из-за их, как ему кажется, насмешливого подтекста. В итоге, не дав труда себе заморачиваться тирадой на манер монологов принца датского, он с прямотой человека, не желающего кривить душой, а наоборот, привыкшего не взирая на лица с плеча рубить правду матку, недолго думая выпаливает с досадой от того, что вроде как простые вещи кое-кому не приходят в голову:
- Может, харэ уже молоть языками?!
Тут, ясень пень, повисает всеобщая пауза. Родитель этого юнца на глазах багровеет и, начиная приподниматься со стула, пытается урезонить борзого сынишку криком:
- Как ты, щенок, со взрослыми разговариваешь?
Молниеносно сообразив, что события начинают двигаться в сторону легко предсказуемого конца, подросток-сын в перепалку благоразумно вступать не стал, а стремительно развернулся и, пока компания за столом прикидывает, какой вот-вот нарисуется развязка этой стремной ситуации, успевает выскочить без всяких вредных для себя последствий из квартиры, не забыв при этом напоследок что есть мочи грохнуть входной дверью.
Обескураженные тем, что не за ними осталось последнее слово, нормальные люди за столом с вполне понятной заинтересованностью принимаются с огоньком обсуждать неприглядный, с какой стороны не глянь на него, поступок мальца, и практически единодушно вскоре формируется мнение, дескать в свое время, не смотря на кое-какие сомнительные делишки, как без них-то в нежном возрасте, что-что, а к взрослым у всех присутствующих здесь имелось сугубое уважение, а нынче…
Тут один из них робко заявляет, что не все так, мол, просто… Но не успевает он закончить свою мысль, как все дружно переключаются на него и наперебой патетически объясняют ему откровенную незрелость его суждений. И ни у кого не возникает вопрос, чем, собственно говоря, занят сейчас обезбашенный возмутитель спокойствия хороших людей.
А прервавший песенное продолжение воскресного застолья отрок звонит по мобиле в это время своему корешу и оказывается, что тот тусуется в компашке таких же юнгферов в скверике неподалеку. Подруливает наш недолеток вскорости к ним и буквально через какую-нибудь секунду-другую чувствует себя мало, что в своей тарелке, так еще и реально счастливым.
Меж тем юнцовая тусовка через некоторое время озадачивается на серьезе проблемой типа, а неплохо бы продолжить вечер в какой-нибудь мало-мальски приличной кафешке. Начинается подсчет наличных денежных средств и быстро выясняется, что посидеть культурно с оттягом никак не светит. Как тут удивляться, что в головах у кое-кого мелькнула досадливая мысль: родокам абы жизнь подпортить своим чадам. Чего от них еще ждать?! Нотации – это сколько угодно. Лепше подкинули на карман фантиков, чтоб было на что настроенье себе поднять.
В таком же духе, иначе говоря, в постоянном обсуждении и решении то и дело возникающих проблем, которые в данный момент кажутся невероятно важными, проходит и остальная часть вечера, и наш недоросль возвращается домой, когда родители в преддверии трудовой недели уже спят сном праведников.
Так что, в результате, в этот день и родители, и отпрыск ихний лишь сильнее утвердились в своих символах веры. А как иначе? Чего другого ждать было при сложившихся обстоятельствах? И незачем разводить празднословие! Все та же история это: никак не сподобится двум поколениям прийти к согласию между собой. Э-э-эх! Так и рвется у меня наружу печальный вздох.
Однако надежд не теряю и с упрямством, достойным, весьма возможно, лучшего применения, незыблемо стою на той точке зрения, что в окружающей среде непременно где-то и другие разновидности подростков водятся, да и взрослых, честно говоря, тоже.
Это город. Еще рано. Полусумрак, полусвет.
А потом на крышах солнце, а на стенах еще нет.
А потом в стене внезапно загорается окно.
Возникает звук рояля. Начинается кино.
И очнулся, и качнулся, завертелся шар земной.
Ах, механик, ради бога, что ты делаешь со мной!
Этот луч, прямой и резкий, эта света полоса
заставляет меня плакать и смеяться два часа,
быть участником событий, пить, любить, идти на дно…
Жизнь моя, кинематограф, черно-белое кино!
Кем написан был сценарий? Что за странный фантазер
этот равно гениальный и безумный режиссер?
Как свободно он монтирует различные куски
ликованья и отчаянья, веселья и тоски!
Он актеру не прощает плохо сыгранную роль —
будь то комик или трагик, будь то шут или король.
О, как трудно, как прекрасно действующим быть лицом
в этой драме, где всего-то меж началом и концом
два часа, а то и меньше, лишь мгновение одно…
Жизнь моя, кинематограф, черно-белое кино!
Я не сразу замечаю, как проигрываешь ты
от нехватки ярких красок, от невольной немоты.
Ты кричишь еще беззвучно. Ты берешь меня сперва
выразительностью жестов, заменяющих слова.
И спешат твои актеры, все бегут они, бегут —
по щекам их белым-белым слезы черные текут.
Я слезам их черным верю, плачу с ними заодно…
Жизнь моя, кинематограф, черно-белое кино!
Ты накапливаешь опыт и в теченье этих лет,
хоть и медленно, а все же обретаешь звук и цвет.
Звук твой резок в эти годы, слишком грубы голоса.
Слишком красные восходы. Слишком синие глаза.
Слишком черное от крови на руке твоей пятно…
Жизнь моя, начальный возраст, детство нашего кино!
А потом придут оттенки, а потом полутона,
то уменье, та свобода, что лишь зрелости дана.
А потом и эта зрелость тоже станет в некий час
детством, первыми шагами тех, что будут после нас
жить, участвовать в событьях, пить, любить, идти на дно…
Жизнь моя, мое цветное, панорамное кино!
Я люблю твой свет и сумрак — старый зритель, я готов
занимать любое место в тесноте твоих рядов.
Но в великой этой драме я со всеми наравне
тоже, в сущности, играю роль, доставшуюся мне.
Даже если где-то с краю перед камерой стою,
даже тем, что не играю, я играю роль свою.
И, участвуя в сюжете, я смотрю со стороны,
как текут мои мгновенья, мои годы, мои сны,
как сплетается с другими эта тоненькая нить,
где уже мне, к сожаленью, ничего не изменить,
потому что в этой драме, будь ты шут или король,
дважды роли не играют, только раз играют роль.
И над собственною ролью плачу я и хохочу.
То, что вижу, с тем, что видел, я в одно сложить хочу.
То, что видел, с тем, что знаю, помоги связать в одно,
жизнь моя, кинематограф, черно-белое кино!
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
