Удивительно мне, как некоторым все сходит с рук. А пуще всего изумляет, когда в них стараний никаких для этого не просматривается. Видимых, по крайней мере. За примером далеко ходить мне незачем – тут же всплывает в памяти одногруппник мой Копылов. Вот уж кому все нипочем было! Для предметности разговора приведу единственный из множества случаев, когда он походя выходил сухим из воды, в, казалось бы, безнадежной ситуации.
На военной кафедре в нашей альма-матер фишка была дневалить студентам по очереди. В смысле торчать ванькой-встанькой подле невзрачной тумбочки. Так сказать, для приобщения к армейской службе.
Воинские правила, в общем-то, незатейливые, но выполнять их требуется с душой, чтобы комар носа не подточил, а это не такое простое дело, как на первый взгляд кажется всяким, вроде меня, штатским лицам. Взять хоть бы обувь. К ней у сынов Марса почему-то особо трепетное отношение. Один из служивых преподавателей, помню на третьем курсе, построив в шеренгу нас, так и сказал: «Обувь – лицо военного человека». Что тут скажешь – попробуй-ка возрази!
И вот Копылову подошла очередь заступать в наряд. Дождик в тот день накрапывал. Посему Копылов недолго думая смазал для непромокаемости свои туфли неким чудо-средством, презентованным ему приятелем из химико-технологического института. Забегая наперед, скажу, промокать башмаки действительно перестали, но зато, радикальным образом потеряв прежний глянец, пребывали теперь навсегда в унылой тусклости. И в эдакой обувке заявляется он, как ни в чем не бывало, на инструктаж перед заступлением на ответственный пост в коридоре военной кафедры к одному из ее майоров.
От подобного разгильдяйства тот немедленно меняется в лице и командует хорошо поставленным голосом:
- Привести сейчас же в порядок туфли!
Расталдычивать про бесперспективность такого занятия Копылов не стал, понимая, что его никто слушать не станет, и принимается на стоящей рядом с пресловутой тумбочкой подставке для чистки обуви заведомо невыполнимо наводить лоск на свои штиблеты.
Майор видит, студент не отлынивает, а, наоборот, очень даже усердствует, и глазам не верит, что башмаки никак сиять не желают. Посему он приседает и принимается сам за дело, силясь доказать, что студент валяет ваньку.
За этими делами оба, естественно, пропускают момент прибытия начальника кафедры. Первым спохватывается Копылов, майор-то, согнувшись в три погибели, над его обувкой колдует, и орет во всю мощь своих легких:
- Смирно!
Полковник скользит глазами по Копылову и, когда упирается взглядом в лишенные всякого блеска туфли, вопрошает, подразумевая, само собой, интонацией, что от наказания теперь никому не отвертеться:
- Времени не нашлось почистить чоботы?
- Они сами по себе такие, чисть их не чисть, - не сморгнув глазом ответствует Копылов и смотрит на главного военного в институте с такой простодушной искренностью, что усомниться в его словах тому и в голову не пришло. – Вот и товарищ майор подтвердит это. Он лично проверил.
Полковник переводит взгляд на своего подчиненного с щеткой в руке, и тот заливается краской. Хмыкнув, начальствующее лицо направляется прямиком в свой кабинет, а майор семенит униженно сбоку, торопливо излагая свою версию случившегося.
И всё, инцидент подчистую исчерпан. Для Копылова, во всяком случае.
Будь я на его месте - огреб по полной, мало б, во всяком случае не показалось, а ему как с гуся вода. При том, что ко всему прочему он туфли себе чистить вынудил целого майора.
Три старухи с вязаньем в глубоких креслах
толкуют в холле о муках крестных;
пансион "Аккадемиа" вместе со
всей Вселенной плывет к Рождеству под рокот
телевизора; сунув гроссбух под локоть,
клерк поворачивает колесо.
II
И восходит в свой номер на борт по трапу
постоялец, несущий в кармане граппу,
совершенный никто, человек в плаще,
потерявший память, отчизну, сына;
по горбу его плачет в лесах осина,
если кто-то плачет о нем вообще.
III
Венецийских церквей, как сервизов чайных,
слышен звон в коробке из-под случайных
жизней. Бронзовый осьминог
люстры в трельяже, заросшем ряской,
лижет набрякший слезами, лаской,
грязными снами сырой станок.
IV
Адриатика ночью восточным ветром
канал наполняет, как ванну, с верхом,
лодки качает, как люльки; фиш,
а не вол в изголовьи встает ночами,
и звезда морская в окне лучами
штору шевелит, покуда спишь.
V
Так и будем жить, заливая мертвой
водой стеклянной графина мокрый
пламень граппы, кромсая леща, а не
птицу-гуся, чтобы нас насытил
предок хордовый Твой, Спаситель,
зимней ночью в сырой стране.
VI
Рождество без снега, шаров и ели,
у моря, стесненного картой в теле;
створку моллюска пустив ко дну,
пряча лицо, но спиной пленяя,
Время выходит из волн, меняя
стрелку на башне - ее одну.
VII
Тонущий город, где твердый разум
внезапно становится мокрым глазом,
где сфинксов северных южный брат,
знающий грамоте лев крылатый,
книгу захлопнув, не крикнет "ратуй!",
в плеске зеркал захлебнуться рад.
VIII
Гондолу бьет о гнилые сваи.
Звук отрицает себя, слова и
слух; а также державу ту,
где руки тянутся хвойным лесом
перед мелким, но хищным бесом
и слюну леденит во рту.
IX
Скрестим же с левой, вобравшей когти,
правую лапу, согнувши в локте;
жест получим, похожий на
молот в серпе, - и, как чорт Солохе,
храбро покажем его эпохе,
принявшей образ дурного сна.
X
Тело в плаще обживает сферы,
где у Софии, Надежды, Веры
и Любви нет грядущего, но всегда
есть настоящее, сколь бы горек
не был вкус поцелуев эбре и гоек,
и города, где стопа следа
XI
не оставляет - как челн на глади
водной, любое пространство сзади,
взятое в цифрах, сводя к нулю -
не оставляет следов глубоких
на площадях, как "прощай" широких,
в улицах узких, как звук "люблю".
XII
Шпили, колонны, резьба, лепнина
арок, мостов и дворцов; взгляни на-
верх: увидишь улыбку льва
на охваченной ветров, как платьем, башне,
несокрушимой, как злак вне пашни,
с поясом времени вместо рва.
XIII
Ночь на Сан-Марко. Прохожий с мятым
лицом, сравнимым во тьме со снятым
с безымянного пальца кольцом, грызя
ноготь, смотрит, объят покоем,
в то "никуда", задержаться в коем
мысли можно, зрачку - нельзя.
XIV
Там, за нигде, за его пределом
- черным, бесцветным, возможно, белым -
есть какая-то вещь, предмет.
Может быть, тело. В эпоху тренья
скорость света есть скорость зренья;
даже тогда, когда света нет.
1973
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
