Утро субботы порадовало первым снегом. Артур Иванович Земляков, сорокалетний айтишник, сегодня не включал компьютер, и даже не смотрел новости в телефоне, что обычно делал за завтраком. Жуя бутерброд и попивая сладкий латте, он наблюдал за игрой снежных хлопьев за окном и ощущал, как что-то далёкое, детское, шальное охватывает всё его существо. Хотелось поскорей выйти на улицу и подставить ладони под падающие снежинки, наблюдать, как они тают и ловить новые. Артур Иванович оделся потеплее, благо накануне хорошо подготовился к зиме. Тёмно-синий пуховик, серый спортивный костюм с начёсом, кожаные ботинки на меху и вязаная шапка цвета осеннего тумана – всё это шло ему к лицу и создавало определённый комфорт.
Выйдя из парадного, Артур Иванович неспешно зашагал по тротуару в сторону парка, где красота первого снега должна была осуществить все его ожидания, когда тишина окутывала природу белым пушистым безмолвием. Землякову нужен был этот своеобразный релакс, который примирял душу и тело, восстанавливал гармонию всех действий и помыслов.
Отойдя от дома не очень далеко, Артур Иванович заметил в снегу лист бумаги, на котором было что-то написано. Он наклонился, взял лист, отряхнул снег и прочитал: «Помогите!» Ниже было несколько красно-бурых пятен разной величины, которые намокли и слегка размылись.
«Так. Надо отнести эту записку в полицию. Может, там смогут найти того, кому надо помочь» - подумал Артур Иванович и направился в полицейский участок. Там его выслушали, взяли записку и попросили оставить свои контакты. Под впечатлением произошедшего Земляков пошёл домой. Эйфория от первого снега исчезла. Все мысли были о таинственном просителе помощи, а воображение рисовало разные картины, одну ужасней другой.
2.
Тем временем, в полицейском участке записку сразу отдали на экспертизу. Красно-бурые капли были ни чем иным, как кровью. В лаборатории сделали анализ ДНК и принялись за поиски совпадений. К две тысячи сто сорок пятому году данные о ДНК всех жителей страны хранились в компьютерных базах, поэтому трудностей не должно было возникнуть. Но что-то пошло не так. Точных совпадений не случилось, но нашлось одно, по которому оба анализа принадлежали родственникам: ребёнку и родителю. И всё сошлось на одном человеке: Землякове Артуре Ивановиче. Это было невероятное совпадение, и говорило о том, что капли крови на записке принадлежали родственнику Землякова. Его срочно вызвали в полицейский участок.
Артур Иванович был обескуражен такой новостью, и не знал, что и думать. И тогда он стал вспоминать…
3.
Пятнадцать лет назад, будучи молодым перспективным учёным и довольно грамотным программистом, он вместе с коллегами разработал аппарат, с помощью которого можно было отправиться в будущее или в прошлое. Испытать решил сам, чтобы не подвергать опасности товарищей. Аппарат представлял собой своеобразный пульт с двумя кнопками. Нажимая зелёную, ты отправлялся в прошлое, красную – в будущее. Потом надо было быстро закрыть глаза и просчитать столько, на сколько лет вперёд или назад ты хочешь отбыть. Открыть глаза – и всё. Ты в прошлом или в будущем. Тогда он нажал красную кнопку и просчитал до пятидесяти.
Город к две тысячи сто восьмидесятому году не очень изменился. Правда, вместо обычных машин летали аэробусы, которые приземлялись на круглых площадках, напоминавших остановки. Продавцами в маркетах работали роботы. Молодежь всё так же чудила, как и в сто тридцатом году, наряжаясь в немыслимые одежды и украшая разноцветные волосы фантазийными заколками, лентами и банданами. Парки и скверы были закрытыми и попасть в них можно было по платному абонементу. В общем, к колориту будущего надо было как-то привыкать.
Артур оказался возле своего дома, поднялся на третий этаж, позвонил в свою квартиру. Ему открыла девушка, которую он совсем не знал.
- Кто вы? – спросила она.
- Я здесь жил когда-то. Меня зовут Артур. Может, слышали? – Земляков с интересом посмотрел на девушку.
- Да, мама говорила, что прежний жилец куда-то пропал, и, кажется, да, его звали Артур, квартира долго стояла свободной, и нам с мамой разрешили вселиться, когда все сроки ожидания прошли. Мама вышла замуж второй раз, и живёт с мужем в его квартире. А я живу здесь одна. Меня зовут Вера. Проходите, я сейчас кофе сварю.
Вера проводила гостя в комнату, а сама упорхнула на кухню. Минут через десять она появилась с подносом, на котором стояли две чашечки кофе и вазочка с печеньем.
Вера поставила поднос на стол, поправила свои роскошные каштановые волосы и села напротив Артура.
- Вы так молодо выглядите, - сказала она. – Чуть старше меня, наверное.
- Ну, я, в общем, - замялся Артур. - Я из прошлого, из сто тридцатого года. Вот, с помощью этого аппарата переместился.
Артур вытянул из рюкзака пульт и протянул Вере. Она была в восторге и с интересом рассматривала аппарат.
- Только кнопки не нажимай, а то окажешься в каком-нибудь будущем или прошлом, - сказал Земляков и рассмеялся. Незаметно они перешли на «ты» и стали рассказывать - каждый о себе. Артур заметил гитару, стоящую возле стеллажа с книгами.
- Играешь? – спросил он.
- Да, но ещё не очень хорошо. Учусь в музыкалке. Недавно начала. А ты?
- Давай я тебе сыграю и спою, а ты сама решишь, хорошо или нет.
Артур немного повозился с гитарой, пока настроил, и начал тихо петь под музыку. Это были старинные бардовские песни, которые исполнялись у костра или просто в компании. Вера слышала о них, но записей было очень мало. А сейчас волшебные звуки и задушевные слова так ложились в настроение. Она была поглощена прекрасной музыкой, смотрела на Артура и понимала, что влюбляется в него, в его хрипловатый, но такой приятный голос…
Артур закончил играть, поставил гитару на место. Вера встала из-за стола. Земляков подошёл к ней, обнял.
- Ты так слушала, как никто другой, - тихо сказал он.
- Я по-другому не умею, - прошептала Вера и крепко обняла Артура…
Ту ночь они провели вместе. Сейчас, пятнадцать лет спустя, он уже не помнил подробности, но ощущение невероятной близости с Верой, и духовной, и физической, никак не покидало его все эти годы.
Тогда, на следующее утро, он возвратился опять в свой сто тридцатый год. Написал отчёт об испытаниях аппарата передвижения во времени, о его отменной технической надёжности, и старался, хоть и напрасно, забыть это путешествие, Веру и сблизившую их музыку. Он читал об эффекте бабочки и боялся нарушить гармонию природы и развитие событий. Из-за этого он больше не передвигался во времени и забросил аппарат далеко на антресоли.
4.
Когда Артура Ивановича вызвали в полицию и описали ситуацию, он понял, что записка предназначалась ему, что это была просьба Веры о помощи.
«Как же я не сообразил, что Вера могла от меня родить ребёнка! А если он смертельно болен и помочь ему могу только я?» У них сейчас сто девяносто пятый год. Артур Иванович достал аппарат, нажал красную кнопку, закрыл глаза и посчитал до пятидесяти. А когда открыл - увидел перед собой Веру, любимую, выглядевшую уставшей. В её волосах серебрилась седина, а глаза, казалось, кричали о страдании и молили о помощи.
- Ты пришёл. Я знала, ты догадаешься. Я нашла научный центр, который занимается путешествиями во времени. Передала им записку и попросила помочь. Наш сын, Гриша… Он очень… очень болен. Диагноз тебе ни о чём не скажет. Это совершенно новое заболевание. Сказали, что помочь может только отец. Его кровь. Твоя кровь… Мы должны успеть.
Вера вызвала аэротакси, и они полетели в больницу. Там, в реанимации, лежал их сын Гриша. Бледный, тихий, родной.
Врачи быстро всё приготовили для переливания крови. Во время процедуры Артур Иванович смотрел на сына и думал о том, что теперь всегда будет с ним, с Верой, что не вернётся в прошлое. Он нужен здесь. И плевать он хотел на эффект бабочки.
Ниоткуда с любовью, надцатого мартобря,
дорогой, уважаемый, милая, но неважно
даже кто, ибо черт лица, говоря
откровенно, не вспомнить, уже не ваш, но
и ничей верный друг вас приветствует с одного
из пяти континентов, держащегося на ковбоях;
я любил тебя больше, чем ангелов и самого,
и поэтому дальше теперь от тебя, чем от них обоих;
поздно ночью, в уснувшей долине, на самом дне,
в городке, занесенном снегом по ручку двери,
извиваясь ночью на простыне -
как не сказано ниже по крайней мере -
я взбиваю подушку мычащим "ты"
за морями, которым конца и края,
в темноте всем телом твои черты,
как безумное зеркало повторяя.
1975 - 1976
* * *
Север крошит металл, но щадит стекло.
Учит гортань проговаривать "впусти".
Холод меня воспитал и вложил перо
в пальцы, чтоб их согреть в горсти.
Замерзая, я вижу, как за моря
солнце садится и никого кругом.
То ли по льду каблук скользит, то ли сама земля
закругляется под каблуком.
И в гортани моей, где положен смех
или речь, или горячий чай,
все отчетливей раздается снег
и чернеет, что твой Седов, "прощай".
1975 - 1976
* * *
Узнаю этот ветер, налетающий на траву,
под него ложащуюся, точно под татарву.
Узнаю этот лист, в придорожную грязь
падающий, как обагренный князь.
Растекаясь широкой стрелой по косой скуле
деревянного дома в чужой земле,
что гуся по полету, осень в стекле внизу
узнает по лицу слезу.
И, глаза закатывая к потолку,
я не слово о номер забыл говорю полку,
но кайсацкое имя язык во рту
шевелит в ночи, как ярлык в Орду.
1975
* * *
Это - ряд наблюдений. В углу - тепло.
Взгляд оставляет на вещи след.
Вода представляет собой стекло.
Человек страшней, чем его скелет.
Зимний вечер с вином в нигде.
Веранда под натиском ивняка.
Тело покоится на локте,
как морена вне ледника.
Через тыщу лет из-за штор моллюск
извлекут с проступившем сквозь бахрому
оттиском "доброй ночи" уст,
не имевших сказать кому.
1975 - 1976
* * *
Потому что каблук оставляет следы - зима.
В деревянных вещах замерзая в поле,
по прохожим себя узнают дома.
Что сказать ввечеру о грядущем, коли
воспоминанья в ночной тиши
о тепле твоих - пропуск - когда уснула,
тело отбрасывает от души
на стену, точно тень от стула
на стену ввечеру свеча,
и под скатертью стянутым к лесу небом
над силосной башней, натертый крылом грача
не отбелишь воздух колючим снегом.
1975 - 1976
* * *
Деревянный лаокоон, сбросив на время гору с
плеч, подставляет их под огромную тучу. С мыса
налетают порывы резкого ветра. Голос
старается удержать слова, взвизгнув, в пределах смысла.
Низвергается дождь: перекрученные канаты
хлещут спины холмов, точно лопатки в бане.
Средизимнее море шевелится за огрызками колоннады,
как соленый язык за выбитыми зубами.
Одичавшее сердце все еще бьется за два.
Каждый охотник знает, где сидят фазаны, - в лужице под лежачим.
За сегодняшним днем стоит неподвижно завтра,
как сказуемое за подлежащим.
1975 - 1976
* * *
Я родился и вырос в балтийских болотах, подле
серых цинковых волн, всегда набегавших по две,
и отсюда - все рифмы, отсюда тот блеклый голос,
вьющийся между ними, как мокрый волос,
если вьется вообще. Облокотясь на локоть,
раковина ушная в них различит не рокот,
но хлопки полотна, ставень, ладоней, чайник,
кипящий на керосинке, максимум - крики чаек.
В этих плоских краях то и хранит от фальши
сердце, что скрыться негде и видно дальше.
Это только для звука пространство всегда помеха:
глаз не посетует на недостаток эха.
1975
* * *
Что касается звезд, то они всегда.
То есть, если одна, то за ней другая.
Только так оттуда и можно смотреть сюда:
вечером, после восьми, мигая.
Небо выглядит лучше без них. Хотя
освоение космоса лучше, если
с ними. Но именно не сходя
с места, на голой веранде, в кресле.
Как сказал, половину лица в тени
пряча, пилот одного снаряда,
жизни, видимо, нету нигде, и ни
на одной из них не задержишь взгляда.
1975
* * *
В городке, из которого смерть расползалась по школьной карте,
мостовая блестит, как чешуя на карпе,
на столетнем каштане оплывают тугие свечи,
и чугунный лес скучает по пылкой речи.
Сквозь оконную марлю, выцветшую от стирки,
проступают ранки гвоздики и стрелки кирхи;
вдалеке дребезжит трамвай, как во время оно,
но никто не сходит больше у стадиона.
Настоящий конец войны - это на тонкой спинке
венского стула платье одной блондинки,
да крылатый полет серебристой жужжащей пули,
уносящей жизни на Юг в июле.
1975, Мюнхен
* * *
Около океана, при свете свечи; вокруг
поле, заросшее клевером, щавелем и люцерной.
Ввечеру у тела, точно у Шивы, рук,
дотянуться желающих до бесценной.
Упадая в траву, сова настигает мышь,
беспричинно поскрипывают стропила.
В деревянном городе крепче спишь,
потому что снится уже только то, что было.
Пахнет свежей рыбой, к стене прилип
профиль стула, тонкая марля вяло
шевелится в окне; и луна поправляет лучом прилив,
как сползающее одеяло.
1975
* * *
Ты забыла деревню, затерянную в болотах
залесенной губернии, где чучел на огородах
отродясь не держат - не те там злаки,
и доро'гой тоже все гати да буераки.
Баба Настя, поди, померла, и Пестерев жив едва ли,
а как жив, то пьяный сидит в подвале,
либо ладит из спинки нашей кровати что-то,
говорят, калитку, не то ворота.
А зимой там колют дрова и сидят на репе,
и звезда моргает от дыма в морозном небе.
И не в ситцах в окне невеста, а праздник пыли
да пустое место, где мы любили.
1975
* * *
Тихотворение мое, мое немое,
однако, тяглое - на страх поводьям,
куда пожалуемся на ярмо и
кому поведаем, как жизнь проводим?
Как поздно заполночь ища глазунию
луны за шторою зажженной спичкою,
вручную стряхиваешь пыль безумия
с осколков желтого оскала в писчую.
Как эту борзопись, что гуще патоки,
там не размазывай, но с кем в колене и
в локте хотя бы преломить, опять-таки,
ломоть отрезанный, тихотворение?
1975 - 1976
* * *
Темно-синее утро в заиндевевшей раме
напоминает улицу с горящими фонарями,
ледяную дорожку, перекрестки, сугробы,
толчею в раздевалке в восточном конце Европы.
Там звучит "ганнибал" из худого мешка на стуле,
сильно пахнут подмышками брусья на физкультуре;
что до черной доски, от которой мороз по коже,
так и осталась черной. И сзади тоже.
Дребезжащий звонок серебристый иней
преобразил в кристалл. Насчет параллельных линий
все оказалось правдой и в кость оделось;
неохота вставать. Никогда не хотелось.
1975 - 1976
* * *
С точки зрения воздуха, край земли
всюду. Что, скашивая облака,
совпадает - чем бы не замели
следы - с ощущением каблука.
Да и глаз, который глядит окрест,
скашивает, что твой серп, поля;
сумма мелких слагаемых при перемене мест
неузнаваемее нуля.
И улыбка скользнет, точно тень грача
по щербатой изгороди, пышный куст
шиповника сдерживая, но крича
жимолостью, не разжимая уст.
1975 - 1976
* * *
Заморозки на почве и облысенье леса,
небо серого цвета кровельного железа.
Выходя во двор нечетного октября,
ежась, число округляешь до "ох ты бля".
Ты не птица, чтоб улететь отсюда,
потому что как в поисках милой всю-то
ты проехал вселенную, дальше вроде
нет страницы податься в живой природе.
Зазимуем же тут, с черной обложкой рядом,
проницаемой стужей снаружи, отсюда - взглядом,
за бугром в чистом поле на штабель слов
пером кириллицы наколов.
1975 - 1976
* * *
Всегда остается возможность выйти из дому на
улицу, чья коричневая длина
успокоит твой взгляд подъездами, худобою
голых деревьев, бликами луж, ходьбою.
На пустой голове бриз шевелит ботву,
и улица вдалеке сужается в букву "У",
как лицо к подбородку, и лающая собака
вылетает из подоворотни, как скомканная бумага.
Улица. Некоторые дома
лучше других: больше вещей в витринах;
и хотя бы уж тем, что если сойдешь с ума,
то, во всяком случае, не внутри них.
1975 - 1976
* * *
Итак, пригревает. В памяти, как на меже,
прежде доброго злака маячит плевел.
Можно сказать, что на Юге в полях уже
высевают сорго - если бы знать, где Север.
Земля под лапкой грача действительно горяча;
пахнет тесом, свежей смолой. И крепко
зажмурившись от слепящего солнечного луча,
видишь внезапно мучнистую щеку клерка,
беготню в коридоре, эмалированный таз,
человека в жеваной шляпе, сводящего хмуро брови,
и другого, со вспышкой, чтоб озарить не нас,
но обмякшее тело и лужу крови.
1975 - 1976
* * *
Если что-нибудь петь, то перемену ветра,
западного на восточный, когда замерзшая ветка
перемещается влево, поскрипывая от неохоты,
и твой кашель летит над равниной к лесам Дакоты.
В полдень можно вскинуть ружьё и выстрелить в то, что в поле
кажется зайцем, предоставляя пуле
увеличить разрыв между сбившемся напрочь с темпа
пишущим эти строки пером и тем, что
оставляет следы. Иногда голова с рукою
сливаются, не становясь строкою,
но под собственный голос, перекатывающийся картаво,
подставляя ухо, как часть кентавра.
1975 - 1976
* * *
...и при слове "грядущее" из русского языка
выбегают черные мыши и всей оравой
отгрызают от лакомого куска
памяти, что твой сыр дырявой.
После стольких лет уже безразлично, что
или кто стоит у окна за шторой,
и в мозгу раздается не неземное "до",
но ее шуршание. Жизнь, которой,
как дареной вещи, не смотрят в пасть,
обнажает зубы при каждой встрече.
От всего человека вам остается часть
речи. Часть речи вообще. Часть речи.
1975
* * *
Я не то что схожу с ума, но устал за лето.
За рубашкой в комод полезешь, и день потерян.
Поскорей бы, что ли, пришла зима и занесла всё это —
города, человеков, но для начала зелень.
Стану спать не раздевшись или читать с любого
места чужую книгу, покамест остатки года,
как собака, сбежавшая от слепого,
переходят в положенном месте асфальт.
Свобода —
это когда забываешь отчество у тирана,
а слюна во рту слаще халвы Шираза,
и, хотя твой мозг перекручен, как рог барана,
ничего не каплет из голубого глаза.
1975-1976
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
