...В течение полутора месяцев была надежда на врачебную помощь, даже не смотря на фразу (верх изобретательности!) "лечение вам не показано".
Однажды в театре мне объяснили чем трагедия отличается от драмы. В трагедии герой все равно умрет, вне зависимости от попыток его спасти. Не делать попыток очень тяжело, попыток было много, действия загружают, так легче. Но осознание, что теперь мы живём внутри трагедии было с самого начала. И ни я, ни Оля не истерили по этому поводу. Потом болезнь(иногда и с помощью врачей) отнимает у тебя человека по частям. Подробностей не буду. Точно так же урезаются и трансформируются отношения. Из "супруг - супруга" они переходят в "родитель - ребенок", нужен уход и сказки, потом любимый человек станет совсем беспомощным. "Ты будешь становиться всё меньше и меньше, а потом твоей душе будет принадлежать весь мир..." Три недели в паллиативном отделении онкодиспансера (читай в палате смертников) та ещё аскеза. Ты превращаешься в самого доброго в мире медбрата - горшки, памперсы, капельницы - всё твое, а ещё хорошие слова для каждого. Потом ты держишь за руки умирающего человека, а когда отпускаешь - он отлетает на небо вместе со стрижами. И ты пишешь об этом стихотворение. А потом всё повторяется... Не находя места, ты стучишься в церковь, но живых не принимают - батюшка уезжает в отпуск в Турцию. Тогда ты стучишься в церковь для мертвых, и ситуация меняется в лучшую сторону. Далее у тебя есть ещё сорок дней. И можно делать добрые дела и разговаривать с хорошими людьми в состоянии "то в жилетку поплакаться, то морду набить". И подставляют и жилетку, и морду, но тебе это уже не нужно, приходит осознание, что пора из ямы вылезать. И ты приглашаешь в ресторан самую красивую женщину из тех, до которых можно дотянуться. Чтобы просто посмотреть на нее. Но она, зараза, начинает плакать о своём,т.к. кризис среднего возраста накрывает женщин сильнее. И на этой волне глубокой эмпатии, начинаешь понимать, что можешь ещё быть полезен, да и вообще ещё способен влюбиться. И сутки счастлив и мечтателен, но на вторые тебя отшивают, а на третьи понимаешь, что это сигнал свыше - ты просто не туда пошёл, возьми на три румба вправо. И сразу, на волне растревоженных чувств берешь вправо, а там, оказывается, тебя уже ждут. Только, пока ты шёл, ты уже начал меняться. И, чтобы маршрут не оборвался, ты должен поменяться окончательно. Тебе дали второй шанс, но третьего может и не быть.И я делаю ставку и кручу барабан...
Я завещаю правнукам записки,
Где высказана будет без опаски
Вся правда об Иерониме Босхе.
Художник этот в давние года
Не бедствовал, был весел, благодушен,
Хотя и знал, что может быть повешен
На площади, перед любой из башен,
В знак приближенья Страшного суда.
Однажды Босх привел меня в харчевню.
Едва мерцала толстая свеча в ней.
Горластые гуляли палачи в ней,
Бесстыжим похваляясь ремеслом.
Босх подмигнул мне: "Мы явились, дескать,
Не чаркой стукнуть, не служанку тискать,
А на доске грунтованной на плоскость
Всех расселить в засол или на слом".
Он сел в углу, прищурился и начал:
Носы приплюснул, уши увеличил,
Перекалечил каждого и скрючил,
Их низость обозначил навсегда.
А пир в харчевне был меж тем в разгаре.
Мерзавцы, хохоча и балагуря,
Не знали, что сулит им срам и горе
Сей живописи Страшного суда.
Не догадалась дьяволова паства,
Что честное, веселое искусство
Карает воровство, казнит убийство.
Так это дело было начато.
Мы вышли из харчевни рано утром.
Над городом, озлобленным и хитрым,
Шли только тучи, согнанные ветром,
И загибались медленно в ничто.
Проснулись торгаши, монахи, судьи.
На улице калякали соседи.
А чертенята спереди и сзади
Вели себя меж них как Господа.
Так, нагло раскорячась и не прячась,
На смену людям вылезала нечисть
И возвещала горькую им участь,
Сулила близость Страшного суда.
Художник знал, что Страшный суд напишет,
Пред общим разрушеньем не опешит,
Он чувствовал, что время перепашет
Все кладбища и пепелища все.
Он вглядывался в шабаш беспримерный
На черных рынках пошлости всемирной.
Над Рейном, и над Темзой, и над Марной
Он видел смерть во всей ее красе.
Я замечал в сочельник и на пасху,
Как у картин Иеронима Босха
Толпились люди, подходили близко
И в страхе разбегались кто куда,
Сбегались вновь, искали с ближним сходство,
Кричали: "Прочь! Бесстыдство! Святотатство!"
Во избежанье Страшного суда.
4 января 1957
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
