– Новенькая? – Словно какой-то страшный, неведомый зверь прорычала заведующая столовой, исподлобья уставившись на практикантку взглядом, не предвещавшим ничего хорошего.
Даша от неожиданности вжалась в дверь, и уже пожалела, что закрыла ее, войдя. Путей к отступлению не было.
– Да, новенькая, - обреченно вздохнув, девушка уставилась в пол и мысленно перекрестилась, отдавая заведующей документы, – вот направление.
Потом, все-таки осмелев, Даша подняла глаза на будущую шефиню и, встретившись с её свирепым взглядом, сумела стоически его выдержать.
Начальница общепитовского заведения восседала за огромнейшим столом, покрытым зеленым сукном, на котором строго посередине в гордом одиночестве стоял громоздкий доисторический телефон. Сама она была под стать своему столу, такая же огромная, можно даже сказать, массивная. А белый халат только подчеркивал необъятность величавых форм. Величавым в заведующей было все, начиная от мясистого носа, усеянного горошинками-оспинками и пухлых, ядовито-красных губ, от которых практически сразу начинался тройной подбородок, до ног, обутых в валенные сапоги «прощай молодость», размера эдак 45-го. Общую картину портила маленькая голова заведующей. Эта голова никак не гармонировала с объемами и пропорциями тела, и ко всему еще у заведующей была короткая стрижка «под мальчика». Начальственный натюрморт завершал набор серебряных украшений: кольца, серьги, кулон, несколько цепочек и две брошки были также крупногабаритными. Даша, для того, чтобы быстрее прийти в себя и отвлечься, начала считать драгоценности, но сбилась со счету.
– Строптивая! Вижу, вижу, – тем временем рокотала заведующая, – а характеристика хорошая. Активистка, значит, отличница. Ну-ну, посмотрим, чему вас там, в кулинарном техникуме, научили.
Заведующая вдруг, резко привстав, зычно крикнула в сторону двери:
– Зоська! – И в ту же секунду в дверном проеме материализовалась бабища еще более крупных размеров, чем Дашкино новое начальство. Было такое впечатление, что эта исполинша стояла под дверью и подслушивала, уж слишком быстро она появилась. В кабинете стало тесно и жарко. И Дашка сразу же окрестила Зоську «Печкой».
– Чего, Петровна? – Прогудело трубным голосом из Зоськиной утробы.
– Вот тебе практикантка, – тоном, не терпящим возражений, сказала, как отрезала заведующая, - забирай и обучай! Все! Работать, работать!
Печка неуловимым движением развернула Дашу и буквально выдернула ее из кабинета. Ведя за руку, как маленького ребенка, Печка протащила девушку через всю столовую. Даша только головой вертела из стороны в сторону, замечая всё больше и больше толстых женщин. «Господи! Куда я попала, - из глаз предательски поползли слезы, - как будто в страну слонопотамов из детской сказки…»
– Эй! Не реветь! – Печка, грозно возвышаясь, стояла, уперев руки в бока.
– Селёдку чистить умеешь? – Зоська плотоядно ухмыльнулась, не услышав ответа от подчиненной. – А не важно. Будешь чистить селёдку, не велика премудрость. От сих и до сих. – И Зосина рука любовно прошлась по стенкам металлического бака.
Практикантка с ужасом уставилась на указанный бак, так называемую, «двадцатку», доверху наполненную скользкой рыбой. В техникуме она, конечно же, получила навыки чистки рыбы, и селедку разделывать приходилось, но то были единичные экземпляры. Здесь же предстояло настоящее рыбное сражение. Так Даша приступила к первой в своей жизни работе. С селедки и началась трудовая биография.
Через два часа изнурительно-вонюче-неприятной работы Даша задумалась о правильности выбора профессии, еще через два – она возненавидела селёдку, к концу рабочего дня – будущий повар ненавидела уже все, что могло быть связано с рыбой вообще. Через три дня юная практикантка написала заявление на имя заведующей столовой с отказом от дальнейшего прохождения практики, а заодно и в свое учебное заведение с просьбой об отчислении из техникума – без объяснения причин.
– Селёдка? Причём тут селёдка? – Заведующая недоуменно переводила взгляд с Даши на Зосю. Их обеих вызвали «на ковер». – Значит, ты, Зоська, утверждаешь, что она именно из-за селёдки заявление написала? Так поставь на раздачу. Хватит ей хвосты рыбные крутить. Пусть покрутится в зале. Только к первым и вторым блюдам сразу не допускай. На третьих ее подержи. Временно. Заявление твое не принимается, и точка! – Категорически добавила начальница, с укором посмотрев на практикантку. – Нечего позорить нашу столовую. Все, девочки! Работать, работать.
– Слушай, Селёдка, – Зося довольно дружелюбно обратилась к Дашке, когда они вышагивали от кабинета начальницы, - ты не обижайся, у нас все начинают с трудностей. И на Селёдку не обижайся. Ну, прилепилось к тебе это прозвище. Так ты посмотри на себя. Чисто селёдка! Тощущая, худющая. Не жрешь совсем, домой из столовки не берешь ничего. Так не годится. Мы с бабами решили взять над тобой шефство. Будем откармливать.
Даша от таких речей обомлела. Она давно заметила странные манипуляции сотрудниц столовой вокруг себя. Знала, что за глаза все зовут ее Селедкой, но не обижалась. А тетки, большей частью пожилые, все, как на подбор, дородные и громкоголосые, с первого дня участливо подсовывали ей то кусок мяса, то котлеты или блинчики с творогом, заметив, что Дашка ест последние с удовольствием. Но девушка всегда отказывалась, гордость не позволяла взять хоть что-то и не заплатить за это деньги. Отказывалась, зная наперед, что придя домой, на съемную квартиру после занятий на вечернем отделении финансового ВУЗа, в который она поступила, еще учась на втором курсе кулинарного техникума, не найдет сил что-либо приготовить себе, это в лучшем случае, или, в худшем - из чего приготовить. Потому речь Печки вызвала в Дашкиной душе взрыв эмоций, с тех пор она воспринимала своих коллег в роли любящих мам, бабушек и сестер.
«На раздаче», разливая компоты, кефир, наливая чай или кофе, Дашка все же прошла практику. Она научилась разводить кефир водой, а сметану кефиром, «делать» цвет чая ядрено-шоколадным, добавляя в чайник щепотку заварки и «жженку» из сахара, а компот варить, наливая в бак воду из-под крана и заправляя все это вареными сухофруктами да все той же «жженкой». Но сначала все столовские тонкости повергали Дашу в шок, и она, как могла, первое время боролась, воруя чайную заварку, чтобы заварить настоящий крепкий чай. И кефир не разводила водой, и в сметану кефир не лила, как это делали все остальные поварихи, но со временем, конечно, подчинились местным законам. Однако, нет, нет, да делала по-своему, за что была не раз наказана «блинами».
Наказание «блинами» - приятная в домашних условиях и жуткая по столовским меркам процедура, состояла в выпекании блинов. Жуткая, потому что печь блины приходилось сразу на 8-10 сковородах. После таких наказаний Даша становилась похожей на трубочиста: конфорки, как и громоздкие чугунные сковородки, в столовой чистились лишь перед приходом проверяющих.
Эта первая работа научила девушку прятать свою строптивость в глубине души, приспосабливаться к трудностям и ладить с людьми. Но Дарья не стала поваром. Закончилась практика, а во время неё пропало и желание дальнейшей учебы в техникуме. Во всем виновата селёдка. Вот так. И не спрашивайте теперь, почему Даша не любит готовить…
Председатель Совнаркома, Наркомпроса, Мининдела!
Эта местность мне знакома, как окраина Китая!
Эта личность мне знакома! Знак допроса вместо тела.
Многоточие шинели. Вместо мозга - запятая.
Вместо горла - темный вечер. Вместо буркал - знак деленья.
Вот и вышел человечек, представитель населенья.
Вот и вышел гражданин,
достающий из штанин.
"А почем та радиола?"
"Кто такой Савонарола?"
"Вероятно, сокращенье".
"Где сортир, прошу прощенья?"
Входит Пушкин в летном шлеме, в тонких пальцах - папироса.
В чистом поле мчится скорый с одиноким пассажиром.
И нарезанные косо, как полтавская, колеса
с выковыренным под Гдовом пальцем стрелочника жиром
оживляют скатерть снега, полустанки и развилки
обдавая содержимым опрокинутой бутылки.
Прячась в логово свое
волки воют "E-мое".
"Жизнь - она как лотерея".
"Вышла замуж за еврея".
"Довели страну до ручки".
"Дай червонец до получки".
Входит Гоголь в бескозырке, рядом с ним - меццо-сопрано.
В продуктовом - кот наплакал; бродят крысы, бакалея.
Пряча твердый рог в каракуль, некто в брюках из барана
превращается в тирана на трибуне мавзолея.
Говорят лихие люди, что внутри, разочарован
под конец, как фиш на блюде, труп лежит нафарширован.
Хорошо, утратив речь,
Встать с винтовкой гроб стеречь.
"Не смотри в глаза мне, дева:
все равно пойдешь налево".
"У попа была собака".
"Оба умерли от рака".
Входит Лев Толстой в пижаме, всюду - Ясная Поляна.
(Бродят парубки с ножами, пахнет шипром с комсомолом.)
Он - предшественник Тарзана: самописка - как лиана,
взад-вперед летают ядра над французским частоколом.
Се - великий сын России, хоть и правящего класса!
Муж, чьи правнуки босые тоже редко видят мясо.
Чудо-юдо: нежный граф
Превратился в книжный шкаф!
"Приучил ее к минету".
"Что за шум, а драки нету?"
"Крыл последними словами".
"Кто последний? Я за вами".
Входит пара Александров под конвоем Николаши.
Говорят "Какая лажа" или "Сладкое повидло".
По Европе бродят нары в тщетных поисках параши,
натыкаясь повсеместно на застенчивое быдло.
Размышляя о причале, по волнам плывет "Аврора",
чтобы выпалить в начале непрерывного террора.
Ой ты, участь корабля:
скажешь "пли!" - ответят "бля!"
"Сочетался с нею браком".
"Все равно поставлю раком".
"Эх, Цусима-Хиросима!
Жить совсем невыносимо".
Входят Герцен с Огаревым, воробьи щебечут в рощах.
Что звучит в момент обхвата как наречие чужбины.
Лучший вид на этот город - если сесть в бомбардировщик.
Глянь - набрякшие, как вата из нескромныя ложбины,
размножаясь без резона, тучи льнут к архитектуре.
Кремль маячит, точно зона; говорят, в миниатюре.
Ветер свищет. Выпь кричит.
Дятел ворону стучит.
Входит Сталин с Джугашвили, между ними вышла ссора.
Быстро целятся друг в друга, нажимают на собачку,
и дымящаяся трубка... Так, по мысли режиссера,
и погиб Отец Народов, в день выкуривавший пачку.
И стоят хребты Кавказа как в почетном карауле.
Из коричневого глаза бьет ключом Напареули.
Друг-кунак вонзает клык
в недоеденный шашлык.
"Ты смотрел Дерсу Узала?"
"Я тебе не все сказала".
"Раз чучмек, то верит в Будду".
"Сукой будешь?" "Сукой буду".
Входит с криком Заграница, с запрещенным полушарьем
и с торчащим из кармана горизонтом, что опошлен.
Обзывает Ермолая Фредериком или Шарлем,
Придирается к закону, кипятится из-за пошлин,
восклицая: "Как живете!" И смущают глянцем плоти
Рафаэль с Буанаротти - ни черта на обороте.
Пролетарии всех стран
Маршируют в ресторан.
"В этих шкарах ты как янки".
"Я сломал ее по пьянке".
"Был всю жизнь простым рабочим".
"Между прочим, все мы дрочим".
Входят Мысли О Грядущем, в гимнастерках цвета хаки.
Вносят атомную бомбу с баллистическим снарядом.
Они пляшут и танцуют: "Мы вояки-забияки!
Русский с немцем лягут рядом; например, под Сталинградом".
И, как вдовые Матрены, глухо воют циклотроны.
В Министерстве Обороны громко каркают вороны.
Входишь в спальню - вот те на:
на подушке - ордена.
"Где яйцо, там - сковородка".
"Говорят, что скоро водка
снова будет по рублю".
"Мам, я папу не люблю".
Входит некто православный, говорит: "Теперь я - главный.
У меня в душе Жар-птица и тоска по государю.
Скоро Игорь воротится насладиться Ярославной.
Дайте мне перекреститься, а не то - в лицо ударю.
Хуже порчи и лишая - мыслей западных зараза.
Пой, гармошка, заглушая саксофон - исчадье джаза".
И лобзают образа
с плачем жертвы обреза...
"Мне - бифштекс по-режиссерски".
"Бурлаки в Североморске
тянут крейсер бечевой,
исхудав от лучевой".
Входят Мысли О Минувшем, все одеты как попало,
с предпочтеньем к чернобурым. На классической латыни
и вполголоса по-русски произносят: "Все пропало,
а) фокстрот под абажуром, черно-белые святыни;
б) икра, севрюга, жито; в) красавицыны бели.
Но - не хватит алфавита. И младенец в колыбели,
слыша "баюшки-баю",
отвечает: "мать твою!"".
"Влез рукой в шахну, знакомясь".
"Подмахну - и в Сочи". "Помесь
лейкоцита с антрацитом
называется Коцитом".
Входят строем пионеры, кто - с моделью из фанеры,
кто - с написанным вручную содержательным доносом.
С того света, как химеры, палачи-пенсионеры
одобрительно кивают им, задорным и курносым,
что врубают "Русский бальный" и вбегают в избу к тяте
выгнать тятю из двуспальной, где их сделали, кровати.
Что попишешь? Молодежь.
Не задушишь, не убьешь.
"Харкнул в суп, чтоб скрыть досаду".
"Я с ним рядом срать не сяду".
"А моя, как та мадонна,
не желает без гондона".
Входит Лебедь с Отраженьем в круглом зеркале, в котором
взвод берез идет вприсядку, первой скрипке корча рожи.
Пылкий мэтр с воображеньем, распаленным гренадером,
только робкого десятку, рвет когтями бархат ложи.
Дождь идет. Собака лает. Свесясь с печки, дрянь косая
с голым задом донимает инвалида, гвоздь кусая:
"Инвалид, а инвалид.
У меня внутри болит".
"Ляжем в гроб, хоть час не пробил!"
"Это - сука или кобель?"
"Склока следствия с причиной
прекращается с кончиной".
Входит Мусор с криком: "Хватит!" Прокурор скулу квадратит.
Дверь в пещеру гражданина не нуждается в "сезаме".
То ли правнук, то ли прадед в рудных недрах тачку катит,
обливаясь щедрым недрам в масть кристальными слезами.
И за смертною чертою, лунным блеском залитою,
челюсть с фиксой золотою блещет вечной мерзлотою.
Знать, надолго хватит жил
тех, кто головы сложил.
"Хата есть, да лень тащиться".
"Я не блядь, а крановщица".
"Жизнь возникла как привычка
раньше куры и яичка".
Мы заполнили всю сцену! Остается влезть на стену!
Взвиться соколом под купол! Сократиться в аскарида!
Либо всем, включая кукол, языком взбивая пену,
хором вдруг совокупиться, чтобы вывести гибрида.
Бо, пространство экономя, как отлиться в форму массе,
кроме кладбища и кроме черной очереди к кассе?
Эх, даешь простор степной
без реакции цепной!
"Дайте срок без приговора!"
"Кто кричит: "Держите вора!"?"
"Рисовала член в тетради".
"Отпустите, Христа ради".
Входит Вечер в Настоящем, дом у чорта на куличках.
Скатерть спорит с занавеской в смысле внешнего убранства.
Исключив сердцебиенье - этот лепет я в кавычках -
ощущенье, будто вычтен Лобачевским из пространства.
Ропот листьев цвета денег, комариный ровный зуммер.
Глаз не в силах увеличить шесть-на-девять тех, кто умер,
кто пророс густой травой.
Впрочем, это не впервой.
"От любви бывают дети.
Ты теперь один на свете.
Помнишь песню, что, бывало,
я в потемках напевала?
Это - кошка, это - мышка.
Это - лагерь, это - вышка.
Это - время тихой сапой
убивает маму с папой".
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
