|
|
Сегодня
12 февраля 2026 г.
|
Все знают и все понимают только дураки и шарлатаны (Антон Чехов)
Проза
Все произведения Избранное - Серебро Избранное - ЗолотоК списку произведений
| из цикла "Проза" | ХАЛДЕИ И ГОСТИ из цикла"Москва ресторанная. 60-е" ОТНОСИТЕЛЬНО ЧЕСТНЫЙ ОТЪЁМ ДЕНЕГ | История российских официантов уходит, пожалуй, к началу восемнадцатого века. О халдеях подробно написал дядя Гиляй, и трудно перещеголять Владимира Гиляровского в умении показать нравы и быт этого сословия. Всё началось с "полового", "человека", "ивана", и только в начале девятнадцатого столетия появилось обращение"официант", а старшего в ресторане стали величать "метрдотель".
Нельзя отрицать, что советская власть, при многих своих минусах, может быть не всегда последовательно, проводила политику всеобщего равенства. И в советском ресторане обращение:"Ну, ты, иван!" или "Эй ты, половой!" могло вызвать если не скандал, то недоумение. Но при том дух лакейства сохранился у многих старых официантов, которые своим непомерным угодничеством просто мешали гостям отдыхать, вызывая недовольство и нарекания. Это характерно было для официантов 30-40 годов.
В послевоенные период пришло новое покаление: фронтовиков и просто молодые люди, а в 60-е появилось молодёжь, закончившая техникумы и курсы официантов, с другим, более современным методом обхождения с гостями. Дух лакейства постепенно улетучился, а вот доброе и вместе с тем достойное обслуживание в центральных ресторанах Москвы являлось преобладающим. И если официант был замечен в грубом обращении с гостем, его на ответственную обслугу не брали. Я, во всяком случае, таким давал от ворот поворот.
...
Я. как и все халдеи, всегда помнил наказ Остапа Бендера " об относительно честном отъёме денег у населения", то бишь у наших уважаемых гостей. Обо всех способах писать не буду, но один случай опишу. Для меня он мог закончиться неприятными последствиями.
К нам в ресторан приходили и всегда садились за мой двухместный столик двое мужчин. Проходили через весь зал, определяли, за какими столами я работаю, молча садились, и, не спрашивая меню, делали заказ. Два столичных салата, чёрная икра, две порции шашлыка или иногда бифштексы по-английски, т.е. с кровью. Но главная фишка заказа: коньяк КС- в те годы лучший и самый дорогой из армянских.
Я им приносил сначала закуску и бутылку КС. Пили они, не спеша, маленькими рюмочками, которые я им подавал, активно о чём-то споря. Один - крупного телосложения, с русской неторопливостью вкусно заглатывал содержимое рюмки, возвышался над столом и что-то басил своему товарищу, иногда поправляя свою львиную царственную шевелюру. Его товарищ, видимо уже родившийся интеллегентом, худощавый, с чёрными еврейскими глазами, в ответ яростно жестикулировал, с чем-то не соглашаясь, а иногда они напротив, о чём-то негромко, почти шёпотом переговаривались. Пили они крепко. Вообще, говорят, что евреи не пьющая нация, да, столь массово, как русские, может быть, и не пьют, но есть такие любители спиртного,- мама дорогая! Вот этот худощявый как раз и был из этих самых, пил как слепая лошадь. И всегда, подзывая меня, указывал на пустую бутылку и просил принести коньяк в графинчике. Вот здесь и начиналось самое главное: вместо КС, я им внаглую нёс в графине "Старку". А они продолжали пить, совершенно не чувствуя подмены. Потом под шашлычёк ещё графинчик и ещё графинчик на посошок. И у меня в итоге получался неплохой маленький "гешефт".
Но тут буфетчица мне сообщила, что "Старка" кончилась. Я вернулся к моим гостям и ляпнул:
- "Старка" кончилась.
-Какая "Старка"?- удивлённо непонимающе спросил один из них.
Я тут же нашёлся и ответил:
-Старый коньяк. "КС"
-А! Тогда неси армянского 5-звёздочек.
На этот раз я принёс 3-звёздочки, "Старка"-то кончилась. Они эту порцию допили и щедро расплатившись, довольные пошли домой.
Были и другие уловки со спиртным. Многие, наверное помнят лёгкое, можно сказать дамское вино "Российское". Когда это вино продовали в Елисеевском, образовывалась очередь, по вкусу оно было очень похоже на венгерский токай "Фурминт", это очень удачно использовали мы, халдеи. При заказе "Фурминта", заряжали готовую промытую бутылку из-под токайского "Российским".
Химичили и на закусках, и на горячем. Конечно, эти методы весьма сомнительны. Однако разве найдёшь иные способы отъёма денег у населения, т.е. у наших любезных гостей?
Но если вспомнить о той нищенской зарплате, которую нам платило наше государство,то ясно: товарищи начальники понимали, что остальное граждане добудут сами. Что и происходило на самом деле. | |
| Автор: | tovarisz | | Опубликовано: | 13.01.2010 11:08 | | Просмотров: | 4407 | | Рейтинг: | 0 | | Комментариев: | 0 | | Добавили в Избранное: | 0 |
Ваши комментарииЧтобы оставить комментарий необходимо авторизоваться |
Тихо, тихо ползи,
Улитка, по склону Фудзи,
Вверх, до самых высот!
Кобаяси Исса
 Авторизация Камертон
М. Б.
Провинция справляет Рождество.
Дворец Наместника увит омелой,
и факелы дымятся у крыльца.
В проулках - толчея и озорство.
Веселый, праздный, грязный, очумелый
народ толпится позади дворца.
Наместник болен. Лежа на одре,
покрытый шалью, взятой в Альказаре,
где он служил, он размышляет о
жене и о своем секретаре,
внизу гостей приветствующих в зале.
Едва ли он ревнует. Для него
сейчас важней замкнуться в скорлупе
болезней, снов, отсрочки перевода
на службу в Метрополию. Зане
он знает, что для праздника толпе
совсем не обязательна свобода;
по этой же причине и жене
он позволяет изменять. О чем
он думал бы, когда б его не грызли
тоска, припадки? Если бы любил?
Невольно зябко поводя плечом,
он гонит прочь пугающие мысли.
...Веселье в зале умеряет пыл,
но все же длится. Сильно опьянев,
вожди племен стеклянными глазами
взирают в даль, лишенную врага.
Их зубы, выражавшие их гнев,
как колесо, что сжато тормозами,
застряли на улыбке, и слуга
подкладывает пищу им. Во сне
кричит купец. Звучат обрывки песен.
Жена Наместника с секретарем
выскальзывают в сад. И на стене
орел имперский, выклевавший печень
Наместника, глядит нетопырем...
И я, писатель, повидавший свет,
пересекавший на осле экватор,
смотрю в окно на спящие холмы
и думаю о сходстве наших бед:
его не хочет видеть Император,
меня - мой сын и Цинтия. И мы,
мы здесь и сгинем. Горькую судьбу
гордыня не возвысит до улики,
что отошли от образа Творца.
Все будут одинаковы в гробу.
Так будем хоть при жизни разнолики!
Зачем куда-то рваться из дворца -
отчизне мы не судьи. Меч суда
погрязнет в нашем собственном позоре:
наследники и власть в чужих руках.
Как хорошо, что не плывут суда!
Как хорошо, что замерзает море!
Как хорошо, что птицы в облаках
субтильны для столь тягостных телес!
Такого не поставишь в укоризну.
Но может быть находится как раз
к их голосам в пропорции наш вес.
Пускай летят поэтому в отчизну.
Пускай орут поэтому за нас.
Отечество... чужие господа
у Цинтии в гостях над колыбелью
склоняются, как новые волхвы.
Младенец дремлет. Теплится звезда,
как уголь под остывшею купелью.
И гости, не коснувшись головы,
нимб заменяют ореолом лжи,
а непорочное зачатье - сплетней,
фигурой умолчанья об отце...
Дворец пустеет. Гаснут этажи.
Один. Другой. И, наконец, последний.
И только два окна во всем дворце
горят: мое, где, к факелу спиной,
смотрю, как диск луны по редколесью
скользит и вижу - Цинтию, снега;
Наместника, который за стеной
всю ночь безмолвно борется с болезнью
и жжет огонь, чтоб различить врага.
Враг отступает. Жидкий свет зари,
чуть занимаясь на Востоке мира,
вползает в окна, норовя взглянуть
на то, что совершается внутри,
и, натыкаясь на остатки пира,
колеблется. Но продолжает путь.
январь 1968, Паланга
|
|
