Если вы увлекаетесь французским кино, в особенности la nouvelle vague, вы, наверное, заметили что непременным атрибутом таких фильмов является книжная полка. Она служит символом неспешного интеллектуального времяпровождения буржуазного общества, и уже настолько вкоренилась в культуру, в интерьер, что о ней невозможно думать только как о хранилище полезной или развлекательной информации. Книги во французском кино в основном с белыми или желтоватыми обложками - традиция таких известных издательств как Gallimard, GF Flammarion, Albin Michel выпускать книги не карманного формата именно в нейтральных тонах, без картинок и иллюстраций. Но иногда, на полке среди таких бесцветных корешков попадаются и цветные томики - то зеленые, то коричневые. Они, маленькие и толстенькие - несомненно из коллекции ”Bibliothèque de la Pléiade”, самой авторитетной и престижной французской литературной серии. Покрытые тонкими полосками из настоящего золота и напечатанные на папиросной бумаге, что позволяет им вмещать под полторы тысячи страниц в томе, они уже стали объектом коллекционирования и весьма недешевы так как стоят от пятидесяти до двухсот долларов.
Я нашел один такой томик в книжном магазине в Бруклине. Маленький и уютный, магазинчик специализируется на искусстве, философии и неширпотребной литературе. Я навещаю его раз в несколько недель и иногда нахожу в нем недорогие старые книги которые тяжело отыскать в других местах. Цены написаны карандашом внутри, на вкладке, и обычно не превышают нескольких долларов. Один раз, на самой высокой полке, среди дорогих антикварных книг я заметил томик “Pléiade”. Это был Jean Giono. Удивленный находкой, я взобрался на лестницу и открыл его. Цена нигде не была указана. Если не учитывать прозрачную пленку в которую она была обернута, и библиотечный штамп на первой странице, книга была в прекрасном состоянии. Наверное, пятьдесят долларов, как минимум, подумал я. И каждый раз когда я приходил в этот магазин, я видел этот желанный томик на верхней полке, скрытый от глаз большинства покупателей, и ожидающий того особого, знающего читателя. У меня никогда не было своего такого издания. Я брал книги из серии “Pléiade” в университетской библиотеке, читал очень бережно, и чуть ли не сдувал с них пылинки. В европейских магазинах, где я видел их на продаже, они стояли в стеклянном шкафчике, и нужно было попросить ключик у продавца чтобы даже подержать одну такую книгу в руках. И этот Jean Giono манил меня - он находился над моей головой, такой доступный. Я опять поднялся на верхнюю полку, внимательно просмотрел страницы в начале, в конце книги, но цены нигде не было. Понятно, подумал я, книга настолько дорогая что они даже не хотели марать ее карандашом. Сто долларов, точно. Я спустился с лестницы и ушел в разочаровании. Этот томик стал для меня таким же заветным объектом как тот старинный словарь из сартровского “L’âge de raison”: Борис обхаживает его в букинистике в течение многих дней, и в конце концов решается попросту украсть его.
Но после нескольких месяцев книга была по прежнему на своем месте. Раздраженный своей нерешительностью, я снял ее с полки одним движением и направился к кассе. Я предъявил томик “Pléiade” продавцу - худому, небритому парню, и спросил: “Сколько? Цены нигде вроде не указано.” Он открыл книгу, посмотрел на нее со всех сторон, повертел в руках, даже немного подбросил, как будто хотел оценить ее по весу. Книга была на непонятном языке, автор неизвестен. Озадаченный, он неловко произнес:
И как он медлил, то мужи те,
по милости к нему Господней,
взяли за руку его, и жену его, и двух
дочерей его, и вывели его,
и поставили его вне города.
Бытие, 19, 16
Это вопли Содома. Сегодня они слышны
как-то слишком уж близко. С подветренной стороны,
сладковато пованивая, приглушенно воя,
надвигается марево. Через притихший парк
проблеснули стрижи, и тяжелый вороний карк
эхом выбранил солнце, дрожащее, как живое.
Небо просто читается. Пепел и птичья взвесь,
словно буквы, выстраиваются в простую весть,
что пора, брат, пора. Ничего не поделать, надо
убираться. И странник, закутанный в полотно,
что б его ни спросили, вчера повторял одно:
Уходи. Это пламя реальней, чем пламя Ада.
Собирайся. На сборы полдня. Соберешься – в путь.
Сундуки да архивы – фигня. Населенный пункт
предназначен к зачистке. Ты выживешь. Сущий свыше
почему-то доволен. Спасает тебя, дружок.
Ты ли прежде писал, что и сам бы здесь все пожог?
Что ж, прими поздравленья. Услышан. Ты складно пишешь.
Есть одно только пламя, писал ты, и есть одна
неделимая, но умножаемая вина.
Ты хотел разделить ее. Но решено иначе.
Вот тебе к исполненью назначенная судьба:
видеть все, и, жалея, сочувствуя, не судя,
доносить до небес, как неправедники свинячат.
Ни священник, ни врач не поможет – ты будешь впредь
нам писать – ты же зряч, и не можешь того не зреть,
до чего, как тебе до Сириуса, далеко нам.
Даже если не вслух, если скажешь себе: молчи,
даже если случайно задумаешься в ночи, -
все записывается небесным магнитофоном.
Ты б слыхал целиком эту запись: густой скулеж
искалеченных шавок, которым вынь да положь
им положенное положительное положенье.
Ты б взвалил их беду, тяжелейшую из поклаж?
Неуместно, безвестно, напрасно раздавлен - дашь
передышку дыре, обрекаемой на сожженье.
Начинай с тривиального: мой заблеванных алкашей,
изумленному нищему пуговицу пришей, -
а теперь посложнее: смягчай сердца убежденных урок,
исповедуй опущенных, увещевай ментов, -
и сложнейшее: власть. С ненавистных толпе постов
поправляй, что придумает царствующий придурок:
утешай обреченных, жалей палачей и вдов…
А не можешь – проваливай. Знать, еще не готов.
Занимайся своими письменными пустяками.
И глядишь, через годы, возьми да и подфарти
пониманье, прощенье и прочее. Но в пути
лучше не оборачивайся. Превратишься в камень.
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
