Сергей Кузнечихин. Дополнительное время. Стихи. Красноярск. Издательство «Семицвет». 2010 год. Тираж 200 экз.
Каждый современный поэт ищет дополнительное время для своих стихов, но не каждый находит. Красноярец Сергей Кузнечихин своим стихам в книге нашел время и место среди нынешних читателей, уловив момент повышенного читательского внимания. Свой девятый сборник автор разделил на две жизнемысли - «После праздника» и «Стол». Между праздником и столом поэт проводит главный водораздел всеобщей лЖИЗНИ, датированный с 2009 по1966 годы. Отсчет ведется в обратном порядке, и это заставляет нас вернуться в прошлое, которое, как выясняется , мало отличается от дня нынешнего.
При этом большую часть книги составляют стихи, написанные в стол. Хотя нынешний читатель большой разницы между остротой тем из прошлого и настоящего дня уже не найдет. А это говорит в пользу автора: он себе никогда не изменял. Новая книга стихов - это три года после праздника, когда поэт сумел в страшных 90-х выжить, а в не менее жутких нулевых дожить до юбилейного 60-летия, но не замкнуться в пенсионном забвении, а продолжает сочинять стихи.. Стол – все, что раньше по цензурным соображениям не попадало в печать, а лежало без движения, без включения в литературный процесс, под сукном времени. Такие тексты, по меткому определению Юрия Беликова, всегда «огнестрельная рукопись за пазухой», они готовы выстрелить в читательское сознание в любую минуту душевного спроса, если:
Успех пропитан запахом натужности –
Не тем, так этим маешься в угоду.
Лишь осознанье собственной ненужности
Даёт поэту полную свободу.
Но свобода лишь тогда становится такой, если прояснишь, кем каждый себя ощущает в личном дополнительном времени:
…являешься ли ты центром
Вселенной или сверчком запечным.
Хотя и то, и другое не исключается: в одном человеке и сверчок запечный может быть центром всего, а центр Вселенной может сойтись на безымянном сверчке, если голос его услышат хотя бы несколько читателей сегодня и завтра. А для этого надо не снимая носить, как автор сам себе определил, «единственное платье для истории - спецовку».
Голос поэта Сергея Кузнечихина, крепко примкнувшего к группе Дикороссов, многим из которых было суждено уйти в поэтическую вечность, все сильнее и громче раздаётся на поэтически молчаливом пространстве, где «не везде поэт прорастает». Не простой поэт, а такой, кто пишет смелые стихи, дрожа от страха, как подметил Наум Коржавин. И Кузнечихин из этого смелого сословия поэтов-дикороссов, которые не боятся социального слова сказать поперек эпохи.
Потому что Сергей Кузнечихин, как и его единомышленник-дикорос Геннадий Кононов из Пыталова, никогда «не может ослушаться Слова». Но при этом, как Валерий Прокошин из Обнинска, живет в «постоянности желания спрятаться, спрятать, не конфетку в карман, а себя самого», но остро ощущает, как Аркадий Кутилов из Омска
И лишь гостеприимная тюрьма,
Как милостыню подавала пайку.
Ведь закончившаяся жизнь другого поэта-дикороса Валерия Абанькина, дикоросса из Перми, доказала и укрепила в поэтической памяти Кузнечихина жесткую, но правдивую мысль
Сочинительство огнеопасно,
Если рукопись тлеет внутри
Тем более что давно уже прописано на скрижалях дикоросов кузнечихинскими стихами:
Россия забывает про поэтов,
Привычно продолжая их рожать.
И это теперь навсегда напоминает всей своей жизнью омский поэт-бомж Аркадий Кутилов, кому последним домом-пристанищем стала лавочка в городском парке, где он отослал Богу душу. И обнаруживший тело поэта рядовой правопорядка не мог даже предвидеть своим инструктивным умом:
…И разве мог подумать омский мент,
Что этот бомж взойдет на постамент.
Начиная с 19 века мертвые поэты, которые занимают тихо, почти незаметно места классиков, в большей чести в России, как и другие герои посмертной славы, не мешая власти и пресмыкающемуся перед ней народу жить не по Слову. Хотя по меткому определению Сергея Кузнечихина, которого мучает главный социально-философский вопрос России:
Богатый опыт поражений
К победе вряд ли приведет.
Лирический герой поэта Кузнечихина почти никогда не становится при жизни победителем - разве что женщина его полюбит, да он не сможет умно распорядиться этой любовью, будет метаться, сомневаться, и в итоге останется один.
Женщина пришла, потом ушла.
Что-то принесла и унесла.
Горько, но нисколько не влечет
Разводить бухгалтерский учет.
Если захочу, потом пойму
Отчего ушла и почему…
Но при этом он постоянно натруженно думающий, порой опасно обдумывающий текущую лЖИЗНЬ человек, часто страдающий от своих мыслей и чувств, а потому злой на слово. Особенно это ярко и зримо проявилось в стихотворении «Дом с краю» (такое восьмистишие может стать украшением любой современной антологии, но где те юркие составители, которые почему-то не замечают Кузнечихина?!), когда безымянный гражданин остается за кадром, но его опасное присутствие читатель ощущает в потустороннем биении сердца за стеной бытия небытия.
Косо в землю вросшая избушка,
Словно почерневший истукан.
На столе порожняя чекушка
И стакан.
Пара мух ощупывают крошки –
Видно чем-то запах не хорош.
Ни тарелки на столе, ни ложки,
Только нож.
А ведь на первый взгляд восемь строчек стихотворения кажутся безобидной бытовой зарисовкой, которых немало разбросано в книге Сергея Кузнечихина, с помощью коих он выходит на высокие философские откровения. Но надо помнить, что русские всегда в актуальной отечественной литературе изображались как стихийные, активные люди бунта, в которых живёт одновременно и Бог, и Дьявол. Герои стихов Сергея Кузнечихина не исключение, они регулярно тянутся к ножу, хотя не во всех текстах это орудие труда и убийств отчетливо проявляется, но ощущается его наличие непременно… Поэтому мы не знаем, как будет реализован очередной злой порыв стихотворения, поэт мутной грани не переходит, как опытный кинорежиссёр вовремя дает команду «стоп, мотор», активно пользуясь паузой бесконечности, за которой включается уже мысль читателя, требуя от него самостоятельного социального прогноза.
Мы понимаем, что такой человек готов и может нанести немало разрушений себе и окружающему миру. Но такое развитие стихотворных сюжетов, которые построены как крохотные киносценарии, в замыслах Кузнечихина вовремя останавливаются на границе беды. Потому что поэт понимает и знает, если даже в слове русскую бессмыслицу поставить вне закона и автору под барабанный бой отрубить голову, то бессмысленность, обагренная кровью, наполнится смыслом страдания. И тогда под знамена страданий встанут миллионы людей, чтобы первым делом захватить власть и начать казнить тех, кто не сумел понять смысл, усвоенной ими бессмыслицы, которую лирический герой вовремя гасит о «неразбавленный спирт без закуски».
Недаром в России смысл ищет форму при помощи топора, а бессмыслица - крепко-накрепко скрепляется кровавым содержанием… И на этой обжигающей грани живут герои стихов Сергея Кузнечихина, останавливая свой бредовый взгляд на ноже, если еще не держат оружие возмездия в руке…Хотя, скажите, какая может наступить беда от злоязычного калечного человека у базарных ворот, который уже ничего не может, только точить те самые ножи для дамочек, задевая клиентуру острым словом или похабным намёком:
А ему хоть бы хны, держит форс мужика,
Для которого фарт не бывает без риска.
Нож в надёжной руке, и летят с наждака
Ослепительным веером острые искры.
Но по учебникам истории мы знаем, что будет, когда вместо пугливых хозяек выйдет на свет с топором или с острым ножичком в кармане «герой-палач – последний моралист» или «герой ненормативной лексики», которые у Кузнечихина хоть и прописаны к сословию: один работает на сцене- эшафоте артистом, другой вошел в историю с бранным словом при штурме Зимнего или обороне Сталинграда… Но ведь потом эти герои возвращаются домой, где могут нести годами в душе неисполненный русский бунт, что пока тлеет в рифмах протеста, но в любой момент может пробудиться на улице, когда
Подорожали продукты питания-
Главная новость на все времена.
Постоянные метания наших мыслителей и стихотворцев в поисках лучшей жизни происходят потому, что со стороны России мир кажется надежно обустроенным, и нам не хватает только этого повседневного мирового уюта. Ступи на шаг вперёд - и вот ты с этим уютом. Но не тут-то было: со стороны уютного мира кажется, что в России и так всего вдоволь, у нас есть всё: и нефть, и газ, и лес, которыми лучше всего могут и хотят по-хозяйски распорядиться другие. А русским для сердечного спокойствия достаточно оставить только стихи, которыми легче всего обустроить умы и души коренного населения. Больно признавать, но, кажется, так оно и есть. А поэт Сергей Кузнечихин продвигается по руслу этой мысли, чтобы рифмой, как праздником из своего письменного стола, с горечью осознавать:
И кого-нибудь одарим
Светлым будущим своим.
И этот прожигающий сердце социальный пессимизм автора «Дополнительного времени» принят и оправдан пока немногочисленными читателями поэта Кузнечихина, среди которых, по наблюдению автора, нередко еще встречаются «правнуки Белинского из ВЧК». И это не устаревшая синтез-метафора прошлых веков - это будни нашего времени: Белинские ВЧК не дремлют, они среди нас, как только заработает на полную катушку очередная чрезвычайная комиссия сначала для поэтов, потом для их читателей.
На полярных морях и на южных,
По изгибам зеленых зыбей,
Меж базальтовых скал и жемчужных
Шелестят паруса кораблей.
Быстрокрылых ведут капитаны,
Открыватели новых земель,
Для кого не страшны ураганы,
Кто изведал мальстремы и мель,
Чья не пылью затерянных хартий, —
Солью моря пропитана грудь,
Кто иглой на разорванной карте
Отмечает свой дерзостный путь
И, взойдя на трепещущий мостик,
Вспоминает покинутый порт,
Отряхая ударами трости
Клочья пены с высоких ботфорт,
Или, бунт на борту обнаружив,
Из-за пояса рвет пистолет,
Так что сыпется золото с кружев,
С розоватых брабантских манжет.
Пусть безумствует море и хлещет,
Гребни волн поднялись в небеса,
Ни один пред грозой не трепещет,
Ни один не свернет паруса.
Разве трусам даны эти руки,
Этот острый, уверенный взгляд
Что умеет на вражьи фелуки
Неожиданно бросить фрегат,
Меткой пулей, острогой железной
Настигать исполинских китов
И приметить в ночи многозвездной
Охранительный свет маяков?
II
Вы все, паладины Зеленого Храма,
Над пасмурным морем следившие румб,
Гонзальво и Кук, Лаперуз и де-Гама,
Мечтатель и царь, генуэзец Колумб!
Ганнон Карфагенянин, князь Сенегамбий,
Синдбад-Мореход и могучий Улисс,
О ваших победах гремят в дифирамбе
Седые валы, набегая на мыс!
А вы, королевские псы, флибустьеры,
Хранившие золото в темном порту,
Скитальцы арабы, искатели веры
И первые люди на первом плоту!
И все, кто дерзает, кто хочет, кто ищет,
Кому опостылели страны отцов,
Кто дерзко хохочет, насмешливо свищет,
Внимая заветам седых мудрецов!
Как странно, как сладко входить в ваши грезы,
Заветные ваши шептать имена,
И вдруг догадаться, какие наркозы
Когда-то рождала для вас глубина!
И кажется — в мире, как прежде, есть страны,
Куда не ступала людская нога,
Где в солнечных рощах живут великаны
И светят в прозрачной воде жемчуга.
С деревьев стекают душистые смолы,
Узорные листья лепечут: «Скорей,
Здесь реют червонного золота пчелы,
Здесь розы краснее, чем пурпур царей!»
И карлики с птицами спорят за гнезда,
И нежен у девушек профиль лица…
Как будто не все пересчитаны звезды,
Как будто наш мир не открыт до конца!
III
Только глянет сквозь утесы
Королевский старый форт,
Как веселые матросы
Поспешат в знакомый порт.
Там, хватив в таверне сидру,
Речь ведет болтливый дед,
Что сразить морскую гидру
Может черный арбалет.
Темнокожие мулатки
И гадают, и поют,
И несется запах сладкий
От готовящихся блюд.
А в заплеванных тавернах
От заката до утра
Мечут ряд колод неверных
Завитые шулера.
Хорошо по докам порта
И слоняться, и лежать,
И с солдатами из форта
Ночью драки затевать.
Иль у знатных иностранок
Дерзко выклянчить два су,
Продавать им обезьянок
С медным обручем в носу.
А потом бледнеть от злости,
Амулет зажать в полу,
Всё проигрывая в кости
На затоптанном полу.
Но смолкает зов дурмана,
Пьяных слов бессвязный лет,
Только рупор капитана
Их к отплытью призовет.
IV
Но в мире есть иные области,
Луной мучительной томимы.
Для высшей силы, высшей доблести
Они навек недостижимы.
Там волны с блесками и всплесками
Непрекращаемого танца,
И там летит скачками резкими
Корабль Летучего Голландца.
Ни риф, ни мель ему не встретятся,
Но, знак печали и несчастий,
Огни святого Эльма светятся,
Усеяв борт его и снасти.
Сам капитан, скользя над бездною,
За шляпу держится рукою,
Окровавленной, но железною.
В штурвал вцепляется — другою.
Как смерть, бледны его товарищи,
У всех одна и та же дума.
Так смотрят трупы на пожарище,
Невыразимо и угрюмо.
И если в час прозрачный, утренний
Пловцы в морях его встречали,
Их вечно мучил голос внутренний
Слепым предвестием печали.
Ватаге буйной и воинственной
Так много сложено историй,
Но всех страшней и всех таинственней
Для смелых пенителей моря —
О том, что где-то есть окраина —
Туда, за тропик Козерога!—
Где капитана с ликом Каина
Легла ужасная дорога.
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
