Однажды местный интеллектуал предложил за книги стихов заплатить таёжными ягодами. Человек уверял меня,что деньгами не располагает,но читать мои книги охота. Не долго думая, я легко согласился.А чего выпендриваться, натуробмен - слово на ягоду - вполне в наших российских условиях подходящий. Всё равно ягоды покупаю на рынке,а сделка по объему была для меня выгодной...Впрочем и раньше со мной рассчитывались за творческую работу - телевизором,холодильником и даже ремонтными услугами по квартире. Вот такая жизнь провинциального литератора,который пытается выжить вместе со словом.
Но насколько знаю из истории - к такому натуробмену прибегали многие творческие люди! Василий Розанов в конце жизни менял свои произведения на продукты питания.И всё равно умер с диким ощущением голода.Не спасла литература,не прокормила в старости. Меняла книги стихов за еду Марина Цветаева. Сытный обед в ресторане - тоже часто у поэтов становился гонораром за стихи.Слышал такие истории от приятелей. И сам ваш покорный слуга не раз был накормлен в ресторанах за счет поклонников, чаще поклонниц.Но это всё народ мелкий в искусстве.А вот и великий Айвазовский работал в молодости за салями:
Однажды в Венеции к нему обратился некий маркиз. Сначала просто восхищался картинами и хвалил мастерство, потом вспомнил, что у него есть брат, который тоже без ума от живописи, потом выяснилось, что у этого брата есть своя колбасная фабрика, в общем, к концу разговора Айвазовскому стало ясно, что маркиз не случайный ценитель искусства, а пришел к нему с вполне конкретным деловым предложением: менять картины на колбасу. У них в Италии ребята простые. Ты им холст, они тебе салями. Сделка всех устроила. Айвазовский в тот же день написал небольшую картину и через некоторое время получил от честного колбасника превосходное колбасное ассорти.
А вот что написал мне в ответ Василий Попок из Кемерово:
Поэт-сатирик Владимир Матвеев и я одно время, в 1980-е, работали в кемеровской газете "Заря".
Он промышлял стихотворными спичами по заказу. Однажды с ним расплатились литром чистейшего медицинского спирта и двумя кругами "Краковской".
Мы вчетвером (мужская часть редакции) всё это выпили и съели, хваля и превознося Владимира Фёдоровича за его талант.
А так-то он писал гениальные миниатюры, лёгкие, будто сами собой случавшиеся, например
— О чем вздыхаешь,Тыква?
— От «Вы» совсем отвыкла:
все тычут — тыква, тыква,
никто не скажет — Выква
Или про беднословного оратора:
Он "так сказать" на "так сказать"
Скороговоркой множит.
Он, так сказать, без "так сказать"
Двух слов связать не может.
Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины,
Как шли бесконечные, злые дожди,
Как кринки несли нам усталые женщины,
Прижав, как детей, от дождя их к груди,
Как слезы они вытирали украдкою,
Как вслед нам шептали: — Господь вас спаси! —
И снова себя называли солдатками,
Как встарь повелось на великой Руси.
Слезами измеренный чаще, чем верстами,
Шел тракт, на пригорках скрываясь из глаз:
Деревни, деревни, деревни с погостами,
Как будто на них вся Россия сошлась,
Как будто за каждою русской околицей,
Крестом своих рук ограждая живых,
Всем миром сойдясь, наши прадеды молятся
За в бога не верящих внуков своих.
Ты знаешь, наверное, все-таки Родина —
Не дом городской, где я празднично жил,
А эти проселки, что дедами пройдены,
С простыми крестами их русских могил.
Не знаю, как ты, а меня с деревенскою
Дорожной тоской от села до села,
Со вдовьей слезою и с песнею женскою
Впервые война на проселках свела.
Ты помнишь, Алеша: изба под Борисовом,
По мертвому плачущий девичий крик,
Седая старуха в салопчике плисовом,
Весь в белом, как на смерть одетый, старик.
Ну что им сказать, чем утешить могли мы их?
Но, горе поняв своим бабьим чутьем,
Ты помнишь, старуха сказала: — Родимые,
Покуда идите, мы вас подождем.
«Мы вас подождем!» — говорили нам пажити.
«Мы вас подождем!» — говорили леса.
Ты знаешь, Алеша, ночами мне кажется,
Что следом за мной их идут голоса.
По русским обычаям, только пожарища
На русской земле раскидав позади,
На наших глазах умирали товарищи,
По-русски рубаху рванув на груди.
Нас пули с тобою пока еще милуют.
Но, трижды поверив, что жизнь уже вся,
Я все-таки горд был за самую милую,
За горькую землю, где я родился,
За то, что на ней умереть мне завещано,
Что русская мать нас на свет родила,
Что, в бой провожая нас, русская женщина
По-русски три раза меня обняла.
1941
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
