|
Как мы можем знать, что такое смерть, когда мы не знаем еще, что такое жизнь? (Конфуций)
Публицистика
Все произведения Избранное - Серебро Избранное - ЗолотоК списку произведений
Как я переписывала Фазиля Искандера... | В былые, безкомпьютерные времена, когда легким движение руки нельзя было нажать кнопки «копировать - вставить», я писала от руки не только свои стихи, но и понравившиеся куски из книг, интервью, статей. Вот такая была дурра!..
И сейчас себе, дурре, я говорю спасибо, потому что у меня есть то, что интересно перечитывать.
В «Новом мире» за 2000 год была напечатана вещица моего обожаемого писателя Фазиля Искандера «Понемногу о многом» .
Оттуда я переписала кое-что целиком, а кое-что построчно…
=
*
- Дедушка, Бог лёгкий – неожиданно спросил у меня внучек.
- Очень лёгкий, - ответил я ему на этот нелёгкий вопрос.
Вероятно он имел в виду причину пребывания Бога на небесах.
*
Кто-то хорошо сказал: « В молодости нам нравятся люди красивые, талантливые. В зрелом возрасте – хорошо воспитанные».
*
Когда к гробу умершего человека подходит его друг с криво застёгнутыми пуговицами пиджака, дурак шепчет соседу: «Такой невнимательный человек! Даже в такие минуты не мог привести себя в порядок.
Умный думает: горе так его ударило, что ему не до пуговиц пиджака.
То же самое бывает в литературе. У Достоевского пуговицы всегда криво застёгнуты.
*
Пахарь приближает Землю к небу на двадцать-тридцать сантиметров. Надо пахать. Только пахарь спасётся.
*
Проповедовать обезьяне стать человеком можно двумя способами. Можно влезть на дерево и, устроившись на ветке рядом с обезьяной, начать проповедь, правда рискуя, что она тебя сбросит с дерева.
Можно, повысив голос, проповедовать стоя у подножия дерева, правда, рискуя, что обезьяна какнет тебе на голову. Конечно можно прикрыть голову зонтом, но практика показала, что это снижает пафос проповеди.
*
Когда споришь с умным человеком – напряжение ума по восходящей. И это в конечном итоге доставляет удовольствие.
Когда споришь глупым человеком, то, чтобы быть понятным ему, невольно упрощаешь свою мысль. Напряжение ума по нисходящей, и от этого остаётся неприятный осадок. По-видимому, в этом случае наша природа сопротивляется распаду, энтропии. Пушкин это понимал: «и не оспаривал глупца»
Мудрость Пушкина: человек неисправим, но его можно умиротворить. Отсюда его грандиозная гармония. Героическое пренебрежение мудростью Толстого и Достоевского: человека во что бы то ни стало надо воспитать! Отсюда грандиозная страсть.
*
Очень мелкий, но психологически утончённый писатель. Прямо Достоевский для лилипутов! ( о ком-то – Г.З.)
=
А вот чудесная у него штука, она меня восхищает, умиляет!..
*
Дикая жара стоит в Москве. Я в больнице. Добрая старая нянечка принесла мне завтрак и сказала:
- В Москве такая жара, потому что много мусульман наехало с юга. Они мёрнут и просят своего Бога, чтобы стало жарко. Вот и жара. Нечем дышать!
- А вы молите своего Бога, чтобы было прохладней, - посоветовал я. – Нас же гораздо больше!
- Наш Бог уступчивый, вздохнув, сказала она.
Святая простота!
*
Степень погружения в комфорт равна объему вытесненной мысли.
*
Бестактность в молодости ещё можно списать на плохое воспитание. Бестактность зрелого человека – следствие нравственной тупости. Это навсегда.
*
Что хуже – грех уныния или грех, в который мы впадаем, пытаясь преодолеть уныние?
*
Слабые писатели нужны. Большие писатели рождаются на почве, унавоженной графоманами.
*
Творческий кризис у графомана означает, что он выздоровел.
*
У безуютного писателя только один выход – быть гениальным. Достоевский. Блок. Цветаева.
Вот перепечатала и одновременно вновь насладилась текстом. Не жалею, что когда-то не поленилась переписать это от руки. | |
| Автор: | Auska | | Опубликовано: | 06.07.2016 17:44 | | Просмотров: | 3153 | | Рейтинг: | 0 | | Комментариев: | 0 | | Добавили в Избранное: | 0 |
Ваши комментарииЧтобы оставить комментарий необходимо авторизоваться |
Тихо, тихо ползи,
Улитка, по склону Фудзи,
Вверх, до самых высот!
Кобаяси Исса
 Авторизация Камертон
I
На полярных морях и на южных,
По изгибам зеленых зыбей,
Меж базальтовых скал и жемчужных
Шелестят паруса кораблей.
Быстрокрылых ведут капитаны,
Открыватели новых земель,
Для кого не страшны ураганы,
Кто изведал мальстремы и мель,
Чья не пылью затерянных хартий, —
Солью моря пропитана грудь,
Кто иглой на разорванной карте
Отмечает свой дерзостный путь
И, взойдя на трепещущий мостик,
Вспоминает покинутый порт,
Отряхая ударами трости
Клочья пены с высоких ботфорт,
Или, бунт на борту обнаружив,
Из-за пояса рвет пистолет,
Так что сыпется золото с кружев,
С розоватых брабантских манжет.
Пусть безумствует море и хлещет,
Гребни волн поднялись в небеса,
Ни один пред грозой не трепещет,
Ни один не свернет паруса.
Разве трусам даны эти руки,
Этот острый, уверенный взгляд
Что умеет на вражьи фелуки
Неожиданно бросить фрегат,
Меткой пулей, острогой железной
Настигать исполинских китов
И приметить в ночи многозвездной
Охранительный свет маяков?
II
Вы все, паладины Зеленого Храма,
Над пасмурным морем следившие румб,
Гонзальво и Кук, Лаперуз и де-Гама,
Мечтатель и царь, генуэзец Колумб!
Ганнон Карфагенянин, князь Сенегамбий,
Синдбад-Мореход и могучий Улисс,
О ваших победах гремят в дифирамбе
Седые валы, набегая на мыс!
А вы, королевские псы, флибустьеры,
Хранившие золото в темном порту,
Скитальцы арабы, искатели веры
И первые люди на первом плоту!
И все, кто дерзает, кто хочет, кто ищет,
Кому опостылели страны отцов,
Кто дерзко хохочет, насмешливо свищет,
Внимая заветам седых мудрецов!
Как странно, как сладко входить в ваши грезы,
Заветные ваши шептать имена,
И вдруг догадаться, какие наркозы
Когда-то рождала для вас глубина!
И кажется — в мире, как прежде, есть страны,
Куда не ступала людская нога,
Где в солнечных рощах живут великаны
И светят в прозрачной воде жемчуга.
С деревьев стекают душистые смолы,
Узорные листья лепечут: «Скорей,
Здесь реют червонного золота пчелы,
Здесь розы краснее, чем пурпур царей!»
И карлики с птицами спорят за гнезда,
И нежен у девушек профиль лица…
Как будто не все пересчитаны звезды,
Как будто наш мир не открыт до конца!
III
Только глянет сквозь утесы
Королевский старый форт,
Как веселые матросы
Поспешат в знакомый порт.
Там, хватив в таверне сидру,
Речь ведет болтливый дед,
Что сразить морскую гидру
Может черный арбалет.
Темнокожие мулатки
И гадают, и поют,
И несется запах сладкий
От готовящихся блюд.
А в заплеванных тавернах
От заката до утра
Мечут ряд колод неверных
Завитые шулера.
Хорошо по докам порта
И слоняться, и лежать,
И с солдатами из форта
Ночью драки затевать.
Иль у знатных иностранок
Дерзко выклянчить два су,
Продавать им обезьянок
С медным обручем в носу.
А потом бледнеть от злости,
Амулет зажать в полу,
Всё проигрывая в кости
На затоптанном полу.
Но смолкает зов дурмана,
Пьяных слов бессвязный лет,
Только рупор капитана
Их к отплытью призовет.
IV
Но в мире есть иные области,
Луной мучительной томимы.
Для высшей силы, высшей доблести
Они навек недостижимы.
Там волны с блесками и всплесками
Непрекращаемого танца,
И там летит скачками резкими
Корабль Летучего Голландца.
Ни риф, ни мель ему не встретятся,
Но, знак печали и несчастий,
Огни святого Эльма светятся,
Усеяв борт его и снасти.
Сам капитан, скользя над бездною,
За шляпу держится рукою,
Окровавленной, но железною.
В штурвал вцепляется — другою.
Как смерть, бледны его товарищи,
У всех одна и та же дума.
Так смотрят трупы на пожарище,
Невыразимо и угрюмо.
И если в час прозрачный, утренний
Пловцы в морях его встречали,
Их вечно мучил голос внутренний
Слепым предвестием печали.
Ватаге буйной и воинственной
Так много сложено историй,
Но всех страшней и всех таинственней
Для смелых пенителей моря —
О том, что где-то есть окраина —
Туда, за тропик Козерога!—
Где капитана с ликом Каина
Легла ужасная дорога. |
|
