обормотка на http://www.reshetoria.ru/opublikovannoe/publicistika/index.php?id=41839&page=1
ЭпигрАф ЭпигрАфович
Булгаков нервно курил на трамвайной остановке, обдумывая кончину Берлиоза. Вдруг, завидев Аннушку, он затушил папиросу и кинулся вслед, попутно сплюнув подлунное масло в близлежащую урну. Из урны вынырнул Карапетян и, утирая правую щёку, на коленцах просил плевка в левую, но след Мастера безнадёжно простыл в Патриарших закулисьях.
Аргументы
Первым делом хочется спросить: что останется от обозреваемого текста, если из него (не дожидаясь перитонита!) вырезать пространные цитаты и флегматичное вальсирование на костях классиков? Бьющий по глазам CAPS LOCK (похвально, что автор владеет техникой обращения с клавиатурой!) безапелляционно констатирует: "Никаких МРАЗЕЙ нет!" Забавно — слово есть, а предмет отсутствует. Нелепость №1.
Шучу. Конечно же автор печётся тут о НАРОДЕ, который "ложился под брёвна на всех стройках", который "кормил и поил, и нищетой своей обеспечивал приличную жизнь двадцати процентам ЛЮДЕЙ". Священное негодование публициста понятно, но сомневаюсь, что профессор Преображенский имел в виду тот самый НАРОД, употребляя слово "МРАЗЬ", ибо и сам был работяга в отличие от балалаечника Шарикова. Надо понимать, в какое времечко "повестушка" писалась. Волна революции не только Маяковского, Мейерхольда, Малевича и т. д. вознесла, но и всякий человеческий мусор со дна прихватила — всяких шариковых, швондеров и шендеровичей, если хотите. Призрак Акакия Акакиевича неудержим и беспринципен!
Вообще, странные дела с произведениями Булгакова творятся. На Украине, говорят, "Белую гвардию" запретили. Дескать, малороссы себя не узнают. Теперь вот эта эпопея с "Собачьим сердцем". Уважаемые, может хватит уже на зеркало пенять? Михаил Афанасьевич не виноват в том, что вы в Преображенском Ленина увидели. Впрочем, намёк, конечно, есть, но попробуйте (хоть раз!) облачиться в собачью шкуру и насладиться ароматами эпохи, которая так и прёт из монолога Шарика. А фильдеперсовые чулки ноне вообще не сыскать, ибо — санкции)
Дело не в произведении, а в том, как оное толковать. Мне вот в роли Шарика сам Булгаков представляется, поэтому и монолог таким человечным получился. Мастер ведь тоже в полуподвальном помещении жил, если мне память не изменяет. Удобное местоположение для наблюдателя, согласитесь? А что ещё настоящему художнику нужно — ну, не пасти же народ, в самом деле.
Что до Пантеона, то суета — это всё. Цитаты из "Собачьего сердца" ушли в население, интересы которого г-н Карапетян так отчаянно обороняет. А народ, если что принял, то обратно не возвращает.
P.S. Ваще-то, я тут собирался ругаться, но не заладилось. Пора гипофиз к едрене фене менять))
Старик с извилистою палкой
И очарованная тишь.
И, где хохочущей русалкой
Над мертвым мамонтом сидишь,
Шумит кора старинной ивы,
Лепечет сказки по-людски,
А девы каменные нивы -
Как сказки каменной доски.
Вас древняя воздвигла треба.
Вы тянетесь от неба и до неба.
Они суровы и жестоки.
Их бусы - грубая резьба.
И сказок камня о Востоке
Не понимают ястреба.
стоит с улыбкою недвижной,
Забытая неведомым отцом,
и на груди ее булыжной
Блестит роса серебрянным сосцом.
Здесь девы срок темноволосой
Орла ночного разбудил,
Ее развеянные косы,
Его молчание удлил!
И снежной вязью вьются горы,
Столетних звуков твердые извивы.
И разговору вод заборы
Утесов, свержу падших в нивы.
Вон дерево кому-то молится
На сумрачной поляне.
И плачется, и волится
словами без названий.
О тополь нежный, тополь черный,
Любимец свежих вечеров!
И этот трепет разговорный
Его качаемых листов
Сюда идет: пиши - пиши,
Златоволосый и немой.
Что надо отроку в тиши
Над серебристою молвой?
Рыдать, что этот Млечный Путь не мой?
"Как много стонет мертвых тысяч
Под покрывалом свежим праха!
И я последний живописец
Земли неслыханного страха.
Я каждый день жду выстрела в себя.
За что? За что? Ведь, всех любя,
Я раньше жил, до этих дней,
В степи ковыльной, меж камней".
Пришел и сел. Рукой задвинул
Лица пылающую книгу.
И месяц плачущему сыну
Дает вечерних звезд ковригу.
"Мне много ль надо? Коврига хлеба
И капля молока,
Да это небо,
Да эти облака!"
Люблю и млечных жен, и этих,
Что не торопятся цвести.
И это я забился в сетях
На сетке Млечного Пути.
Когда краснела кровью Висла
И покраснел от крови Тисс,
Тогда рыдающие числа
Над бледным миром пронеслись.
И синели крылья бабочки,
Точно двух кумирных баб очки.
Серо-белая, она
Здесь стоять осуждена
Как пристанище козявок,
Без гребня и без булавок,
Рукой указав
Любви каменной устав.
Глаза - серые доски -
Грубы и плоски.
И на них мотылек
Крыльями прилег,
Огромный мотылек крылами закрыл
И синее небо мелькающих крыл,
Кружевом точек берег
Вишневой чертой огонек.
И каменной бабе огня многоточие
Давало и разум и очи ей.
Синели очи и вырос разум
Воздушным бродяги указом.
Вспыхнула темною ночью солома?
Камень кумирный, вставай и играй
Игор игрою и грома.
Раньше слепец, сторох овец,
Смело смотри большим мотыльком,
Видящий Млечным Путем.
Ведь пели пули в глыб лоб, без злобы, чтобы
Сбросил оковы гроб мотыльковый, падал в гробы гроб.
Гоп! Гоп! В небо прыгай гроб!
Камень шагай, звезды кружи гопаком.
В небо смотри мотыльком.
Помни пока эти веселые звезды, пламя блистающих звезд,
На голубом сапоге гопака
Шляпкою блещущий гвоздь.
Более радуг в цвета!
Бурного лета в лета!
Дева степей уж не та!
1919
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
