Во второй половине восьмидесятых я был молод, глуп, категоричен и очень наивен. И не я один.
В окололитературной среде все мы, тусовавшиеся там, полагали, что вот-вот падут запреты, сгинет цензура, и чудо свершится!
Писатели обнародуют свою уже написанную, но надежно припрятанную прозу, поэты покажут миру то, что ими сочинялось в стол, а режиссеры выдадут такие фильмы, что зрители не отыщут в своем лексиконе оценочного понятия, достойного для определения увиденного.
(Потому что бледное слово “шедевр” ничуть не отразит ярчайшую ауру божественного откровения).
Ходили слухи, что у Стругацких в загашнике есть повести глубины необычайной, что у Высоцкого главные песни засекречены, что Ахмадулина скоро издаст книгу стихов, которые до сих пор держала в голове и не решалась даже записать в тайную тетрадку!
А Рязанов снимет гениальное кино, после которого какой-то “Служебный роман” или “Вокзал для двоих” покажутся полнейшим отстоем.
Солженицына издадут многомиллионными тиражами, и можно будет ловить обалденный кайф, открыв его “Красное колесо”.
А великие эмигранты, изгнанные из страны кровавой гэбней, осчастливят нас своим непревзойденным творчеством…
И грянул гром!
Разрешили абсолютно всё. Без исключения. Чернуху, порнуху, альтернативную историю, исповедь графоманов, бред сумасшедших, проповедь святых.
Для поэтов появилась возможность издавать за свой счет любые вирши, еще недавно оплеванные продажными критиканами.
Разверзлись хляби небесные, и на головы жаждущих пролился творческий ливень, прежде сдерживаемый плотиной цензуры.
Но оказался он не освежающим потоком живой воды, а вонючим фонтаном из прорванной канализации, ушатом помоев и мерзкой блевотиной.
В этих последствиях жидкого стула встречались золотые крупинки высокой пробы.
Но сколько надо было перелопатить дерьма, чтобы наткнуться на них!
И для такого поиска недостаточно было быть ассенизатором. Требовались качества, свойственные только подвижнику…
Да и прежние кумиры подкачали. Оказалось, что внутри у них пустота. Получив свободу слова, они вдруг поняли, что сказать-то и нечего.
Пропала мотивация большого куража.
Исчезла движуха, основанная на адреналине выпендрежа.
Запретный плод теперь рос на каждом шагу. Он стал настолько привычен и доступен, что напрочь потерял силу былого притяжения.
Кто сейчас вспомнит последние фильмы Рязанова?
Кто читает “Красное колесо”?
Что особенного написали Стругацкие после доперестроечных “Волны гасят ветер”?
Где засекреченные песни, законспирированные романы?
Куда подевался неимоверный всплеск раскрепощенного творчества свободной страны?
А в ответ тишина…
Я сейчас выскажу мысль крамольную, но вопиющую.
Вся наша великая литература была создана во времена царизма, сталинизма, хрущевского словоблудия и брежневского застоя.
И резко дала по тормозам после того, как не стало ни голубых мундиров, ни сексотов охранки, ни людей в черном, ни тупых догматиков в редакторских креслах, ни озлобленных цензоров, ни комсомольских стукачей.
Двери на Парнас широко распахнулись, но…
Населения на той вершине не прибавилось..
Лишь редкая тень промелькнет там.
То ли на вход, то ли на выход…
Иди разберись.
Словно пятна на белой рубахе,
проступали похмельные страхи,
да поглядывал косо таксист.
И химичил чего-то такое,
и почёсывал ухо тугое,
и себе говорил я «окстись».
Ты славянскими бреднями бредишь,
ты домой непременно доедешь,
он не призрак, не смерти, никто.
Молчаливый работник приварка,
он по жизни из пятого парка,
обыватель, водитель авто.
Заклиная мятущийся разум,
зарекался я тополем, вязом,
овощным, продуктовым, — трясло, —
ослепительным небом на вырост.
Бог не фраер, не выдаст, не выдаст.
И какое сегодня число?
Ничего-то три дня не узнает,
на четвёртый в слезах опознает,
ну а юная мисс между тем,
проезжая по острову в кэбе,
заприметит явление в небе:
кто-то в шашечках весь пролетел.
2
Усыпала платформу лузгой,
удушала духами «Кармен»,
на один вдохновляла другой
с перекрёстною рифмой катрен.
Я боюсь, она скажет в конце:
своего ты стыдился лица,
как писал — изменялся в лице.
Так меняется у мертвеца.
То во образе дивного сна
Амстердам, и Стокгольм, и Брюссель
то бессонница, Танька одна,
лесопарковой зоны газель.
Шутки ради носила манок,
поцелуй — говорила — сюда.
В коридоре бесился щенок,
но гулять не спешили с утра.
Да и дружба была хороша,
то не спички гремят в коробке —
то шуршит в коробке анаша
камышом на волшебной реке.
Удалось. И не надо му-му.
Сдачи тоже не надо. Сбылось.
Непостижное, в общем, уму.
Пролетевшее, в общем, насквозь.
3
Говори, не тушуйся, о главном:
о бретельке на тонком плече,
поведенье замка своенравном,
заточённом под коврик ключе.
Дверь откроется — и на паркете,
растекаясь, рябит светотень,
на жестянке, на стоптанной кеде.
Лень прибраться и выбросить лень.
Ты не знала, как это по-русски.
На коленях держала словарь.
Чай вприкуску. На этой «прикуске»
осторожно, язык не сломай.
Воспалённые взгляды туземца.
Танцы-шманцы, бретелька, плечо.
Но не надо до самого сердца.
Осторожно, не поздно ещё.
Будьте бдительны, юная леди.
Образумься, дитя пустырей.
На рассказ о счастливом билете
есть у Бога рассказ постарей.
Но, обнявшись над невским гранитом,
эти двое стоят дотемна.
И матрёшка с пятном знаменитым
на Арбате приобретена.
4
«Интурист», телеграф, жилой
дом по левую — Боже мой —
руку. Лестничный марш, ступень
за ступенью... Куда теперь?
Что нам лестничный марш поёт?
То, что лестничный всё пролёт.
Это можно истолковать
в смысле «стоит ли тосковать?».
И ещё. У Никитских врат
сто на брата — и чёрт не брат,
под охраною всех властей
странный дом из одних гостей.
Здесь проездом томился Блок,
а на память — хоть шерсти клок.
Заключим его в медальон,
до отбитых краёв дольём.
Боже правый, своим перстом
эти крыши пометь крестом,
аки крыши госпиталей.
В день назначенный пожалей.
5
Через сиваш моей памяти, через
кофе столовский и чай бочковой,
через по кругу запущенный херес
в дебрях черёмухи у кольцевой,
«Баней» Толстого разбуженный эрос,
выбор профессии, путь роковой.
Тех ещё виршей первейшую читку,
страшный народ — борода к бороде,
слух напрягающий. Небо с овчинку,
сомнамбулический ход по воде.
Через погост раскусивших начинку.
Далее, как говорится, везде.
Знаешь, пока все носились со мною,
мне предносилось виденье твоё.
Вот я на вороте пятна замою,
переменю торопливо бельё.
Радуйся — ангел стоит за спиною!
Но почему опершись на копьё?
1991
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
