Что-то - неправильно.
Людемельница.
Околесица
молекул, которые так и не спаззлились в человеков,
пришедших, чтоб сдохнуть.
Каждая молекула, будто хрящик, считает косточки лестницы
к Вию, который не может уронить свои веки.
Ремонтное помещение.
Ремонтируют земные нарывы.
Прилетают искатели кладов на угнанных самолётах.
В блогах пишут:
"Тер-рор.
Они всех замочат и смоют в сортир к хоривам".
Скаэите, а кто в последнее время слышал, что жабы поют в болотах?
"Ревматизм равнин.
Аритмия тюремных кладбищ.
Пекарни, где из людей делают уголь, переносящий уголь...."
О каком терроризме вы говорите, крылатый искатель кладов
в мёрзлых сердцах, загнанных оводом в полный блевоты угол?
...белые руки из труб заржавевших, алые сопли, губы -
словно чистилища, перенабитые крепким морозным зноем...
Мальчик, рождённый ни сном и ни духом, падает там, где худо.
Горький беляш прилипает к тесту.
Тесто сегодня злое.
Тесто обоев мирка, где соломе - ёрзаться шось непруха.
Клей в жабрах рыб, что учились по тесту плавать, но что-то влипли.
... там, за туннельной болотной гущей вяжет бинты старуха.
Ждёт машиниста, а он не едет, сбитый огнями ВИПа.
Там, за туннелем, скучают камни, густо потеют кочки -
дождь из слезинок земли поразрытой всё ж долетел по шпалам.
Что-то - неправильно.
В переходе баба орёт: "Носочки!"
У людомельницы девка шепочет: "Ногу отрежь, шалава"...
***
Караваны смертей. Караваи размешанных судеб.
Завтра будет ремонт. Завтра нищие станут цементом
в позвонках тишины. И распятые выйдут отсюда
недобелкой фрагмента на стенке. Настенным фрагментом.
Та стена - перебитые почки земли и дворняги,
бомж под бумером, негр между лысыми, мина в колодце...
В лейкоцитах бетона усядется солнышко на кол.
В подрехтованной камере солнце захочет колоться
и - башкой - о зернистую изгородь, что не пшеницей
разродиться сумеет, а сломанной в пяточной нише
дцп-ной душой.
И сквозняк понесёт колесницу
по хребтам пластилиново-рваным.
И - ниже и ниже
человек побежит, не касаясь ногами земли.
***
Наше место - ниже. Дикари.
Наши мощи - слаще, чем - святых.
Дерево, лишённое коры, -
наша думка в жирно-золотых
мухах на бульоне в голове,
вожделенном, - капельку бы, мааам!
Мама не вернётся из кафе
"Ненавижу".
Мама верит в храм
правильных, как бюстики, людей.
Вместо мамы - ветер да метла.
Всадники стреляют в лошадей
четырёх четырежды. Далай-
лама где-то бредит про добро.
Жрут бобры дерьмо плотин в морях.
Падает на рельсики метро
гидрой поцелованный геракл.
Падают солдатики в казан.
Бесится бухгалтер на ремне...
"Случай" - из титана стрекоза.
Детка, не рождайся-ка при ней!
Я завещаю правнукам записки,
Где высказана будет без опаски
Вся правда об Иерониме Босхе.
Художник этот в давние года
Не бедствовал, был весел, благодушен,
Хотя и знал, что может быть повешен
На площади, перед любой из башен,
В знак приближенья Страшного суда.
Однажды Босх привел меня в харчевню.
Едва мерцала толстая свеча в ней.
Горластые гуляли палачи в ней,
Бесстыжим похваляясь ремеслом.
Босх подмигнул мне: "Мы явились, дескать,
Не чаркой стукнуть, не служанку тискать,
А на доске грунтованной на плоскость
Всех расселить в засол или на слом".
Он сел в углу, прищурился и начал:
Носы приплюснул, уши увеличил,
Перекалечил каждого и скрючил,
Их низость обозначил навсегда.
А пир в харчевне был меж тем в разгаре.
Мерзавцы, хохоча и балагуря,
Не знали, что сулит им срам и горе
Сей живописи Страшного суда.
Не догадалась дьяволова паства,
Что честное, веселое искусство
Карает воровство, казнит убийство.
Так это дело было начато.
Мы вышли из харчевни рано утром.
Над городом, озлобленным и хитрым,
Шли только тучи, согнанные ветром,
И загибались медленно в ничто.
Проснулись торгаши, монахи, судьи.
На улице калякали соседи.
А чертенята спереди и сзади
Вели себя меж них как Господа.
Так, нагло раскорячась и не прячась,
На смену людям вылезала нечисть
И возвещала горькую им участь,
Сулила близость Страшного суда.
Художник знал, что Страшный суд напишет,
Пред общим разрушеньем не опешит,
Он чувствовал, что время перепашет
Все кладбища и пепелища все.
Он вглядывался в шабаш беспримерный
На черных рынках пошлости всемирной.
Над Рейном, и над Темзой, и над Марной
Он видел смерть во всей ее красе.
Я замечал в сочельник и на пасху,
Как у картин Иеронима Босха
Толпились люди, подходили близко
И в страхе разбегались кто куда,
Сбегались вновь, искали с ближним сходство,
Кричали: "Прочь! Бесстыдство! Святотатство!"
Во избежанье Страшного суда.
4 января 1957
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
