Очнулась – нет, не гипс. Тусовка ветра
в словах. Рассада колкостей-плевков
(без звёздочек). Под чаем круговертит
разлитый стол. И шепчет: «Вытри кровь!» –
воробушек, не смеющий влететь к нам
в окно со знаком «Мы здесь не живёт».
И домовой в окошке чуда техник
домашних жадно-жадно смотрит в рот,
качая мордой: «Что ж ты, из копытца?..»
– «Да так…
Похмелье.
Мёртвая вода»…
Ожаждеть пыль на сухаре грозится.
И бьёт стрелой нарвавшая пята
кровати.
Словно выпавший котёнок
из гробика «Гнездовье кукушат»,
лакаю кисло-горький уксус-тоник
на тех словах, что, мёртвые, лежат,
как порно-диски, пятна и окурки,
как шесть гвоздик на выбитых гвоздях…
Куда идём мы, солнце?
В Мекку?
В дурку?
В корыто?
В битву?
Под сосновый дах
у серых луж?
И почему все крупы
дорожки фраз засыпали? –
слепняяяк…
Когда под нами – земли одной группы
и лешие в похожих сапогах,
когда на нас – одни и те же тучи,
как пудельки, виляют языком,
и тот же воздух мордочкой о брючки,
посыпанные сахарным песком
желальным, трётся («что-то отсырели…»),
и те же пчёлы тренькают гудки
на сотах, и тот самый Церетели
ваял нам губы, хвост и коготки,
когда вокруг – одни и те же звери,
и птенчик, что боится к нам влететь,
и тот же Нил небесный капли ксерит
нам на зонты, и тот же Магомет
не ходит в горы наших двух душонок, –
то почему же горы так разны?
И свет из глаз, как яйца – кукушонок, –
выпихивают к призракам грозы,
в рассаду перца,
в уксусы тусовок
садистских звуков…
Чай.
Разлитый стол.
Похмелье.
Домовой.
Лакать копытце.
Зацвёвший воздух – как стакан пустой.
В холодной ванной – дохлая китица.
Уехать в тундру.
К звёздочным плевкам.
К оленям мягкогубым безоружным.
И разучиться выть и привыкать.
…. Очнулась.
Нет, не гипс,
а что-то – хуже.
А за окном –
весна
и птичий град.
Обступает меня тишина,
предприятие смерти дочернее.
Мысль моя, тишиной внушена,
порывается в небо вечернее.
В небе отзвука ищет она
и находит. И пишет губерния.
Караоке и лондонский паб
мне вечернее небо навеяло,
где за стойкой услужливый краб
виски с пивом мешает, как велено.
Мистер Кокни кричит, что озяб.
В зеркалах отражается дерево.
Миссис Кокни, жеманясь чуть-чуть,
к микрофону выходит на подиум,
подставляя колени и грудь
популярным, как виски, мелодиям,
норовит наготою сверкнуть
в подражании дивам юродивом
и поёт. Как умеет поёт.
Никому не жена, не метафора.
Жара, шороху, жизни даёт,
безнадежно от такта отстав она.
Или это мелодия врёт,
мстит за рано погибшего автора?
Ты развей моё горе, развей,
успокой Аполлона Есенина.
Так далёко не ходит сабвей,
это к северу, если от севера,
это можно представить живей,
спиртом спирт запивая рассеяно.
Это западных веяний чад,
год отмены катушек кассетами,
это пение наших девчат,
пэтэушниц Заставы и Сетуни.
Так майлав и гудбай горячат,
что гасить и не думают свет они.
Это всё караоке одне.
Очи карие. Вечером карие.
Утром серые с чёрным на дне.
Это сердце моё пролетарии
микрофоном зажмут в тишине,
беспардонны в любом полушарии.
Залечи мою боль, залечи.
Ровно в полночь и той же отравою.
Это белой горячки грачи
прилетели за русскою славою,
многим в левую вложат ключи,
а Модесту Саврасову — в правую.
Отступает ни с чем тишина.
Паб закрылся. Кемарит губерния.
И становится в небе слышна
песня чистая и колыбельная.
Нам сулит воскресенье она,
и теперь уже без погребения.
1995
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
