… и – словно шар – с оборванной тесьмой,
и – как циклон и штиль манерных самок,
танцует Мать миров (как я – со мной)
с часами, у которых стрелка – замок
и стрелка – грот.
Кроты внутри часов.
И жаворонки.
И воронки света.
Танцует Мать Миров, как дым – с грозой,
как скальпельный туман – с ночным фальцетом
продрогших крыш.
Как женщина – в корнях
домов и тьмы – с квадратным корнем солнца,
когда луна – лысеющий монах –
с носка за Марс алеющий крадётся,
и глохнет ветер – пульс всеяда душ,
чей сон не слышен в камне или в коме,
чей танец – невесомо-неуклюж,
чьи жесты – на предплечьях катакомб и
заброшенных и выжженных церквей
(их видеть – только женщинам и бесам…)
… мешаются в похлёбке из кровей,
морей и гор подземные болезни
с земными.
Пахнет скошенным дождём.
Черёмуховым бри.
Секундной кромкой
(часы ещё идут, но слышно, что
могильщики ругаются негромко
у ямы).
Мир прозрачен, словно плод
на ветке, зеленушно-переспелый…
И, словно шар с оборванной идёт
тесёмкой, словно чертят классик мелом
шесть пальцев, словно штиль колдует штиль
для медленного поцелуя в тень, – так
Мать миров танцует…
Нашатырь
луны разлитой.
Ветерок на деньги
(на три монетки) сны меняет.
Шар –
со свистом – выше! – выдышаться в перстни
орбит далёких!..
По земле шуршат
Цветные юбки.
Уронила шарф
Мать всех миров на дом слащаво-пресный…
Она танцует.
Я – рисую шаг
под темноты иссушенным компрессом, –
сама с собой.
Почти-почти – как у
неё – и штили, и циклоны,
и вой часов,
и стрелка – из акул
молчания,
и стрелка – мамонт-слоник,
считающая вспять.
И страшно – но
по занавеске тени из пещерок
в огонь играют жестами, окно
смущая и смещая утро жертвы
в угрюмый понедельник из теней,
в котором волшебства – на чашку чая…
Танцует Мать миров.
И дети в ней
качаются,
кончаются,
кончаю…
До сих пор, вспоминая твой голос, я прихожу
в возбужденье. Что, впрочем, естественно. Ибо связки
не чета голой мышце, волосу, багажу
под холодными буркалами, и не бздюме утряски
вещи с возрастом. Взятый вне мяса, звук
не изнашивается в результате тренья
о разряженный воздух, но, близорук, из двух
зол выбирает большее: повторенье
некогда сказанного. Трезвая голова
сильно с этого кружится по вечерам подолгу,
точно пластинка, стачивая слова,
и пальцы мешают друг другу извлечь иголку
из заросшей извилины - как отдавая честь
наважденью в форме нехватки текста
при избытке мелодии. Знаешь, на свете есть
вещи, предметы, между собой столь тесно
связанные, что, норовя прослыть
подлинно матерью и т. д. и т. п., природа
могла бы сделать еще один шаг и слить
их воедино: тум-тум фокстрота
с крепдешиновой юбкой; муху и сахар; нас
в крайнем случае. То есть повысить в ранге
достиженья Мичурина. У щуки уже сейчас
чешуя цвета консервной банки,
цвета вилки в руке. Но природа, увы, скорей
разделяет, чем смешивает. И уменьшает чаще,
чем увеличивает; вспомни размер зверей
в плейстоценовой чаще. Мы - только части
крупного целого, из коего вьется нить
к нам, как шнур телефона, от динозавра
оставляя простой позвоночник. Но позвонить
по нему больше некуда, кроме как в послезавтра,
где откликнется лишь инвалид - зане
потерявший конечность, подругу, душу
есть продукт эволюции. И набрать этот номер мне
как выползти из воды на сушу.
1982
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
