Ты крыса. Ты иуда. Чёрный жаб.
Ты предавал. Ты взвешивал. Ты бредил.
Твои ребёнки листьями шуршат,
упавшими служанке на передник.
Жене. Планете. Музыке. Любви.
Ты разлюбил, карябая-венчая,
крича друзьям: "Подайте на кефир!",
мерцая ложным нимбом в кислом чае...
Поэт, твоя трусливая губа,
закатанная заячьей машинкой,
слепа. Твой амнезийный гигабайт
тупеет в белой топольной пушинке
заставки.
Ты дичаешь и дымишь.
Ты заморожен - курица, с подковкой
Пегаса. Твои женщины - камыш,
развешенный на бельевой верёвке,
с исподним в грязно-пепельный горох
из "ненавижу", "сука", с биркой "Гений"...
... когда тебя посадят в серебро,
задушенному ветру на колени,
и снимут - словно с лука, по слоям -
твой цвет, твой пол, твой метр с клюкой и прочье,
ты очутишься между обезьян,
на жёрдочке пластмассовой,короче,
чем кочет голосит в свой первый риск...
Кричишь! - не слышимый в возне...
И видишь
впервые - так, как видит жаб, и крыс, -
сумбурный гениально-сизый кипиш
в большой бадье...
И ты в ней - не пророк,
не Моисей, - затасканный передник
всепустоты.
Моток твоих дорог
на бельевой верёвке тихо бредит.
Горчит кефир.
Прокурено кафе
пустой башки, в которой - вора ловят
пустые мысли - Мир.
Но нет улова...
Лишь сумерки, как суслики в мове,
задрали свои морды к изголовью...
Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины,
Как шли бесконечные, злые дожди,
Как кринки несли нам усталые женщины,
Прижав, как детей, от дождя их к груди,
Как слезы они вытирали украдкою,
Как вслед нам шептали: — Господь вас спаси! —
И снова себя называли солдатками,
Как встарь повелось на великой Руси.
Слезами измеренный чаще, чем верстами,
Шел тракт, на пригорках скрываясь из глаз:
Деревни, деревни, деревни с погостами,
Как будто на них вся Россия сошлась,
Как будто за каждою русской околицей,
Крестом своих рук ограждая живых,
Всем миром сойдясь, наши прадеды молятся
За в бога не верящих внуков своих.
Ты знаешь, наверное, все-таки Родина —
Не дом городской, где я празднично жил,
А эти проселки, что дедами пройдены,
С простыми крестами их русских могил.
Не знаю, как ты, а меня с деревенскою
Дорожной тоской от села до села,
Со вдовьей слезою и с песнею женскою
Впервые война на проселках свела.
Ты помнишь, Алеша: изба под Борисовом,
По мертвому плачущий девичий крик,
Седая старуха в салопчике плисовом,
Весь в белом, как на смерть одетый, старик.
Ну что им сказать, чем утешить могли мы их?
Но, горе поняв своим бабьим чутьем,
Ты помнишь, старуха сказала: — Родимые,
Покуда идите, мы вас подождем.
«Мы вас подождем!» — говорили нам пажити.
«Мы вас подождем!» — говорили леса.
Ты знаешь, Алеша, ночами мне кажется,
Что следом за мной их идут голоса.
По русским обычаям, только пожарища
На русской земле раскидав позади,
На наших глазах умирали товарищи,
По-русски рубаху рванув на груди.
Нас пули с тобою пока еще милуют.
Но, трижды поверив, что жизнь уже вся,
Я все-таки горд был за самую милую,
За горькую землю, где я родился,
За то, что на ней умереть мне завещано,
Что русская мать нас на свет родила,
Что, в бой провожая нас, русская женщина
По-русски три раза меня обняла.
1941
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
