дневник странного человека, думавшего, что смог вырастить время
на турнир за Эсса
дневник
28сентября2012, вечер, потом ночь
рано лёг спать, хоть в соседней квартире, которая рядом, сильно шумела музыка и что-то тяжёлое роняли на мой потолок. От таких колебаний со стены оторвался портрет любимого президента Обамы и упал на левую ногу, но не больно и даже кстати – не пришлось снимать на ночь левый носок, под портретом его не было видно. Снился нефтеналивной танкер и Саудовские пираты, а так же моя давняя мечта – коллайдер с экраном 458 дюймов и сурдопереводчиком.
29сентября2012, раннее утро, примерно 5.38утра
пытался проснуться сразу – не получилось, оказывается, портрет с любимым президентом повис на пальце ноги и зацепился за спинку кровати, отчего я сразу не смог встать и даже испугался. В голове ещё перемещались Саудовские пираты и коллайдер с немым сурдопереводчиком, рядом с ним сидел слышащий и жестами показывал, что именно нужно жестикулировать.
портрет наконец-то отцепился, соседи снизу успокоились, наверное, заснули, а на работу ещё было рано вставать.
30сентября2012, после завтрака, где-то 8.12утра
по шестому каналу объявили о конце света и ещё сказали, что об его начале сообщат дополнительно. Разбил копилку в виде позы Родена, среди них оказалась монетка евро (кассирша супермаркета выдала на сдачу вместо 10 рублей, решила, что я идиот и ничего не пойму, а я сразу понял, но сделал вид и взял – ей же тоже кто-то подсунул).
вышел в ближайший магазин запастись продуктами на конец света. В переходе бабуля торговала комнатными растениями, за евро согласилась продать самый чахлый отросток столетника.
на остальные деньги купил банку кильки в томатном соусе, две пачки сухариков «кириешки» со вкусом чёрной икры, замороженного кальмара и плавленый сырок «Дружба».
31сентября2012, ночью
ночью не спалось, поэтому встал. В банку из-под кильки посадил столетник – неожиданно понял, что это время, и время значительное, не менее ста лет. Навскидку прикинул, что конец света и даже его начало спокойно переживу. В качестве подкормки на дно банки положил кусок замороженного кальмара. Время потрясающе зазеленело, и я в первый раз с любовью посмотрел на портрет Обамы.
почему-то вспомнились строчки одной знакомой сумасшедшей, живущей под ветвями платана. Она их в последнее время часто завывала, и тогда я знал, что она выпила дешевого вина из тетра пакета:
мир невидим, как воздух, как вакуум точнее
у него лицо в трещинах, в глазах точки
с виду - корчится в муках, болеет
от жара принимает время песочное
время важничает и не торопится:
ставит миру горчичники из календарных листов
накладывает на воспоминания швы
кожа мира рвётся, как изношенный ситец
вместо крови появляются миллионы несказанных, важных слов,
которые уже никому не нужны
а небо становится теснее, как будто Уже
натягивает парусину облаков, словно батут
те, кто пытались устремиться вверх, оказалось – не тому служат
оттолкнувшись, падают в родные осенние лужи –
то же небо, только там их любят и ждут
12октября2012года, после обеда
с удивлением стал замечать, что время растёт, налилось жирным зелёным соком и стало выползать из консервной банки. Его стало слишком много, так много, что подоконник исчез под слоем водянистой мякоти. Пришлось несколько листьев отрезать и сварить на ужин. Сейчас попробую. Хоть кто-то должен рискнуть своей жизнью и спасти цивилизацию перед вставшим началом конца.
14октября2012года, вечер
часть отварного времени организм перенёс нормально, я даже успел вернуться к началу дневника и пережить падение портрета любимого президента и помечтать о коллайдере, но с соседями стало твориться что-то странное, они перестали громыхать по ночам.
Спустился, позвонил, никто не отвечает.
Со двора доносятся странные звуки, выглянул в окно. Под платаном знакомая чокнутая мурчала странные строчки:
очень ночно, небо перед операцией по удалению грыжи
кишки выпирают из живота
завтра хирург сделает надрез чуть ниже
и станет падать на людей непосильная красота
никто не захочет больше
подниматься вверх и вешать в прихожей крылья
потому что в небе будут парить кошки
и непосильную красоту замыливать
но может случиться так, что красота мир спасёт
а мир спасаться не захочет
тогда на крышу взлетит огромный домашний кот
и восстановит на небе точки.
успокоился, потому что через открытую дверь вошёл бездомный чёрно-белый лохматый кот, запрыгнул на колени и запел на своём кошачьем языке. Понял, что не верю в конец света и позвал платановую бомжиху отведать новорожденное время на ужин.
Провинция справляет Рождество.
Дворец Наместника увит омелой,
и факелы дымятся у крыльца.
В проулках - толчея и озорство.
Веселый, праздный, грязный, очумелый
народ толпится позади дворца.
Наместник болен. Лежа на одре,
покрытый шалью, взятой в Альказаре,
где он служил, он размышляет о
жене и о своем секретаре,
внизу гостей приветствующих в зале.
Едва ли он ревнует. Для него
сейчас важней замкнуться в скорлупе
болезней, снов, отсрочки перевода
на службу в Метрополию. Зане
он знает, что для праздника толпе
совсем не обязательна свобода;
по этой же причине и жене
он позволяет изменять. О чем
он думал бы, когда б его не грызли
тоска, припадки? Если бы любил?
Невольно зябко поводя плечом,
он гонит прочь пугающие мысли.
...Веселье в зале умеряет пыл,
но все же длится. Сильно опьянев,
вожди племен стеклянными глазами
взирают в даль, лишенную врага.
Их зубы, выражавшие их гнев,
как колесо, что сжато тормозами,
застряли на улыбке, и слуга
подкладывает пищу им. Во сне
кричит купец. Звучат обрывки песен.
Жена Наместника с секретарем
выскальзывают в сад. И на стене
орел имперский, выклевавший печень
Наместника, глядит нетопырем...
И я, писатель, повидавший свет,
пересекавший на осле экватор,
смотрю в окно на спящие холмы
и думаю о сходстве наших бед:
его не хочет видеть Император,
меня - мой сын и Цинтия. И мы,
мы здесь и сгинем. Горькую судьбу
гордыня не возвысит до улики,
что отошли от образа Творца.
Все будут одинаковы в гробу.
Так будем хоть при жизни разнолики!
Зачем куда-то рваться из дворца -
отчизне мы не судьи. Меч суда
погрязнет в нашем собственном позоре:
наследники и власть в чужих руках.
Как хорошо, что не плывут суда!
Как хорошо, что замерзает море!
Как хорошо, что птицы в облаках
субтильны для столь тягостных телес!
Такого не поставишь в укоризну.
Но может быть находится как раз
к их голосам в пропорции наш вес.
Пускай летят поэтому в отчизну.
Пускай орут поэтому за нас.
Отечество... чужие господа
у Цинтии в гостях над колыбелью
склоняются, как новые волхвы.
Младенец дремлет. Теплится звезда,
как уголь под остывшею купелью.
И гости, не коснувшись головы,
нимб заменяют ореолом лжи,
а непорочное зачатье - сплетней,
фигурой умолчанья об отце...
Дворец пустеет. Гаснут этажи.
Один. Другой. И, наконец, последний.
И только два окна во всем дворце
горят: мое, где, к факелу спиной,
смотрю, как диск луны по редколесью
скользит и вижу - Цинтию, снега;
Наместника, который за стеной
всю ночь безмолвно борется с болезнью
и жжет огонь, чтоб различить врага.
Враг отступает. Жидкий свет зари,
чуть занимаясь на Востоке мира,
вползает в окна, норовя взглянуть
на то, что совершается внутри,
и, натыкаясь на остатки пира,
колеблется. Но продолжает путь.
январь 1968, Паланга
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
