В марте этого года замечательному русскому поэту Геннадию Капранову исполнилось бы 75 лет. Что я знал о нём? Немного. Что вот была такая «святая троица» казанских поэтов-лириков: Макаров, Капранов, Топчий. Знал, что Капранов был невысокого роста. Что о нём что-то хорошее в своё время сказал Евтушенко. Знал, что он сильно выпивал, как, впрочем, и двое других. И ещё знал, что убило его молнией на пляже…
Беру в руки книгу стихов Капранова: «Я чист, как родниковая вода…». Первое чтение – ознакомительное. Первые ощущения – мастер. У меня есть с чем сравнивать. Только что я глубоко погружался в поэтический мир Юрия Макарова – поразительного по искренности поэта, но технически небрежного. Вот в этой своей небрежности – и есть сам Макаров. Он птичка певчая. Поёт – и не заботит его, что получается. Он органичен в процессе. И небрежная его простота ещё больше работает на искренность.
Капранов тоже прост. Но прост профессионально. Он работает со словом. Всё у него не просто так. Многие строки афористичны:
Простые истины пусты,
Пока нам жизнь не станут грызть они.
Я раньше думал: как просты!
Теперь я думаю: как истинны!
Многие образы и слова обыгрываются:
Сквер совсем разорён, он банкрот!
Пали акции мелких акаций.
Он стоит среди жёлтых банкнот
Очень скверно в сезон девальваций!
А это уже признак филологичности поэзии. И вопрос в том – снижает ли техническая обработка слов и синтаксиса градус искренности поэта?
Капранов из той же стаи птиц божьих, что и Макаров. Но у птицы этой есть свой репертуар. Трели её не стихийны. Они тщательно продуманы и в большинстве случаев отшлифованы. В связи с этим хочется немного подискутировать с Е. Евтушенко, с его словами о поэте, вынесенными на обложку книги: «Капранов покоряет искренностью, задушевностью и отдельными прорывами в то состояние, когда нет границы между человеческой исповедью и стихами. Он – прирождённый лирик, и в этом его главная сила».
С последним утверждением классика трудно не согласиться. Лиризм поэтики Капранова очевиден и не вызывает сомнений.
И всё же искренность и задушевность поэта, его исповедальность, по сравнению с тем же самым Макаровым, – оттеняется у Капранова профессиональной сделанностью произведений.
Прорывы есть. Взять хотя бы стихотворение, строка из которого вынесена в заглавие сборника:
… И щёки тоже как огнём горят,
и на ресницы лезет чуб упрямый,
и мне мои родные говорят:
«Ты пьяный, Гена,
ты сегодня пьяный».
А я не говорю ни нет, ни да,
я отвечаю так на все вопросы:
«Я чист, как родниковая вода,
и незатейлив, как забор из тёса».
Искренность есть, есть задушевность, и прорыв в исповедальность ощущается, но чувствуется также и тонкая, колеблющаяся, зыбкая граница между словом, метафорой, сравнением и бездной сердца.
Зато нет корявости. Каждое слово как влитое. Это совершенно органичный в своём единстве текст. Глазу и уху не за что зацепиться. Ничто их не отвлекает. Словесные заусеницы, которые в большом количестве наблюдаются у Макарова, отсутствуют.
Простота эта и органичность добивается потом и кровью. Огромная работа души и ума проводится поэтом в данном направлении и свидетельствует о его творческом развитии. Метод от сложного к простому, условный путь Пастернака, всё же более логичен, чем такой же условный путь Мандельштама – от простого к сложному. Но – на то он, Мандельштам, и гений. Затем и существуют исключения, подтверждающие правила. А вот что сам Капранов говорит об этом в стихотворении «Секрет» (1975 г.):
Читать легко и чудно.
Но, честно вам сказать,
не так легко, как трудно
хорошее писать:
малы ступеньки роста,
усилье – велико,
а во-вторых –
раз во сто
труднее делать просто,
а думают – легко.
Как и всех значительных русских поэтов, Капранова не миновала тема гражданского стиха. Прирождённому лирику с темой этой совладать непросто. Я приведу одно удачное и неудачное, на мой взгляд, стихотворение.
Из неудачных, несомненным для меня, является стихотворение «Пушкин». Вот лишь начало:
Вся лирическая мощь поэта, главное оружие Капранова – разбивается здесь о горькое версификаторство интеллектуала. Да, в этом стихотворении используются эффектные литературные приёмы, обыгрываются слова и образы, звучит аллитерация:
Столица – град кавалергардов,
столица – стадо эполет,
и – профиль барда в бакенбардах,
точно дуэльный пистолет!
Но, несвойственный «тихому» поэту пафос и экспрессия, несомненная сделанность строк, отсутствие лиризма – не оставляет у меня впечатления об удачности данного текста.
А вот другое стихотворение – «Русь». Это жемчужина русской поэзии. Из стихотворений о Родине – на уровне Есенина и Рубцова. Привожу его почти полностью. Оно того стоит:
Эх, было б вечно лето бы
и ранние часы!
Сверкнула фиолетово
капелька росы.
Но встань за той рябиной вон,
взгляни из-за куста,
и луч уже – рубиновый,
и капля – золота!
Не хожена, не мята
никем ещё с утра,
трава от капель матова
и чуточку мутна.
Листва такая сочная!
Идёшь – сплошная тень,
но вдруг – полянка солнечная,
и снова яркий день!
И белою простынкою
чуть шевелит сквозняк
от свежести простынувший
дрожащий березняк.
Малина и смородина,
цветы и камыши.
Нас двое: я и Родина,
и больше ни души!..
Вот это – родная стихия Капранова. Высокая лирика автора раскрывается в каждом слове, в каждой строчке. Всё просто, без затей. Но настолько глубинно и близко, что понимаешь – с тобой разговаривает душа поэта, его сердце. А это истина в последней инстанции.
Хотелось написать дежурную фразу о том, что Капранов недооценён и забыт, потом вспомнилось, что вроде бы дали ему Державинскую премию. Посмертно. Это у нас как всегда. Пока живой – никому не нужен. Да и после смерти в большинстве случаев грозит поэту полное забвение. И не премии, конечно, оценивают поэта. А время и народное признание. Забыт ли Капранов?
Через года к нам обращается сам поэт:
Уживался я с любыми –
с худшими и с лучшими.
Если б вы меня любили,
вы бы меня слушали.
Не было б непониманья,
ну, а если б поняли,
вы бы без напоминанья
обо мне бы вспомнили.
Что же вы меня забыли,
чёрненького, с чубчиком?
Если б вы меня любили,
я бы это чувствовал.
Прошлое – под слоем пыли.
Хоть бы моли съели бы!
Если б вы меня любили!..
Ладно. Кабы, если бы.
Что ещё хочется добавить в конце? Это не молния его убила. Это его Боженька к себе взял. Наверное, захотелось ему хороших стихов послушать. Там, у себя…
Той ночью позвонили невпопад.
Я спал, как ствол, а сын, как малый веник,
И только сердце разом – на попа,
Как пред войной или утерей денег.
Мы с сыном живы, как на небесах.
Не знаем дней, не помним о часах,
Не водим баб, не осуждаем власти,
Беседуем неспешно, по мужски,
Включаем телевизор от тоски,
Гостей не ждем и уплетаем сласти.
Глухая ночь, невнятные дела.
Темно дышать, хоть лампочка цела,
Душа блажит, и томно ей, и тошно.
Смотрю в глазок, а там белым-бела
Стоит она, кого там нету точно,
Поскольку третий год, как умерла.
Глядит – не вижу. Говорит – а я
Оглох, не разбираю ничего –
Сам хоронил! Сам провожал до ямы!
Хотел и сам остаться в яме той,
Сам бросил горсть, сам укрывал плитой,
Сам резал вены, сам заштопал шрамы.
И вот она пришла к себе домой.
Ночь нежная, как сыр в слезах и дырах,
И знаю, что жена – в земле сырой,
А все-таки дивлюсь, как на подарок.
Припомнил все, что бабки говорят:
Мол, впустишь, – и с когтями налетят,
Перекрестись – рассыплется, как пудра.
Дрожу, как лес, шарахаюсь, как зверь,
Но – что ж теперь? – нашариваю дверь,
И открываю, и за дверью утро.
В чужой обувке, в мамином платке,
Чуть волосы длинней, чуть щеки впали,
Без зонтика, без сумки, налегке,
Да помнится, без них и отпевали.
И улыбается, как Божий день.
А руки-то замерзли, ну надень,
И куртку ей сую, какая ближе,
Наш сын бормочет, думая во сне,
А тут – она: то к двери, то к стене,
То вижу я ее, а то не вижу,
То вижу: вот. Тихонечко, как встарь,
Сидим на кухне, чайник выкипает,
А сердце озирается, как тварь,
Когда ее на рынке покупают.
Туда-сюда, на край и на краю,
Сперва "она", потом – "не узнаю",
Сперва "оно", потом – "сейчас завою".
Она-оно и впрямь, как не своя,
Попросишь: "ты?", – ответит глухо: "я",
И вновь сидит, как ватник с головою.
Я плед принес, я переставил стул.
(– Как там, темно? Тепло? Неволя? Воля?)
Я к сыну заглянул и подоткнул.
(– Спроси о нем, о мне, о тяжело ли?)
Она молчит, и волосы в пыли,
Как будто под землей на край земли
Все шла и шла, и вышла, где попало.
И сидя спит, дыша и не дыша.
И я при ней, реша и не реша,
Хочу ли я, чтобы она пропала.
И – не пропала, хоть перекрестил.
Слегка осела. Малость потемнела.
Чуть простонала от утраты сил.
А может, просто руку потянула.
Еще немного, и проснется сын.
Захочет молока и колбасы,
Пройдет на кухню, где она за чаем.
Откроет дверь. Потом откроет рот.
Она ему намажет бутерброд.
И это – счастье, мы его и чаем.
А я ведь помню, как оно – оно,
Когда полгода, как похоронили,
И как себя положишь под окно
И там лежишь обмылком карамели.
Как учишься вставать топ-топ без тапок.
Как регулировать сердечный топот.
Как ставить суп. Как – видишь? – не курить.
Как замечать, что на рубашке пятна,
И обращать рыдания обратно,
К источнику, и воду перекрыть.
Как засыпать душой, как порошком,
Недавнее безоблачное фото, –
УмнУю куклу с розовым брюшком,
Улыбку без отчетливого фона,
Два глаза, уверяющие: "друг".
Смешное платье. Очертанья рук.
Грядущее – последнюю надежду,
Ту, будущую женщину, в раю
Ходящую, твою и не твою,
В посмертную одетую одежду.
– Как добиралась? Долго ли ждала?
Как дом нашла? Как вспоминала номер?
Замерзла? Где очнулась? Как дела?
(Весь свет включен, как будто кто-то помер.)
Поспи еще немного, полчаса.
Напра-нале шаги и голоса,
Соседи, как под радио, проснулись,
И странно мне – еще совсем темно,
Но чудно знать: как выглянешь в окно –
Весь двор в огнях, как будто в с е вернулись.
Все мамы-папы, жены-дочеря,
Пугая новым, радуя знакомым,
Воскресли и вернулись вечерять,
И засветло являются знакомым.
Из крематорской пыли номерной,
Со всех погостов памяти земной,
Из мглы пустынь, из сердцевины вьюги, –
Одолевают внешнюю тюрьму,
Переплывают внутреннюю тьму
И заново нуждаются друг в друге.
Еще немного, и проснется сын.
Захочет молока и колбасы,
Пройдет на кухню, где сидим за чаем.
Откроет дверь. Потом откроет рот.
Жена ему намажет бутерброд.
И это – счастье, а его и чаем.
– Бежала шла бежала впереди
Качнулся свет как лезвие в груди
Еще сильней бежала шла устала
Лежала на земле обратно шла
На нет сошла бы и совсем ушла
Да утро наступило и настало.
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
