Итак, когда я выпью больше нормы,
когда начну валиться на фужеры
и многолунье праздничных тарелок
столпится перед пьяным полувзором,
когда палас взовьётся к потолку
и лица перепуганных друзей
промчатся мимо окнами вагонов,
а то окно, в котором дом напротив,
крутнётся вкруг недвижимой оси -
я выкрикну две-три случайных фразы,
в которых жизнь моя, моя любовь
и ненависть, и боль и смерть. И после,
лицо моё очистив от салата,
меня уложат в комнате соседней,
сказав: "Ну, хватит!" И продолжат праздник.
А поутру, проснувшись раньше всех,
я полчаса пропялюсь в потолок,
готовый рухнуть на меня, и встану
и мимо тел к похмельному столу,
стараясь никого не потревожить,
пройду и, обнаружив там остатки
вчерашней водки, скорчившись, налью
и выпью. И опять вернётся всё
то, что сидит в моей крови и лимфе,
в мозгу, в костях. И прожитые годы
бугристой слизью по стене сползут,
поскольку даже если ты и что-то
там пережил, и сам себе поклялся,
что всё оставил в прошлом - всё равно
ты от всего избавиться не сможешь,
и всё равно оно тебя настигнет
неважно где. И, посмотрев на скатерть,
где вянут разноцветные цветы,
я сделаю движение рукою
и в воздух, загустевший от похмелья,
от табака и сплетен городских,
прочту стихотворенье Мандельштама
про виноград и золотистый мёд.
И где-то в заколоченных подвалах,
в провинциальном чёрном подземелье
вдруг что-то плавно сдвинется, качнётся,
и жизнь, негромко скрипнув, обернётся,
прищурившись от солнечного света,
простит мне дурь и молодость мою.
И, мягко оттолкнувшись от паркета,
я полечу. И выпью. И налью.
Словно тетерев, песней победной
развлекая друзей на заре,
ты обучишься, юноша бледный,
и размерам, и прочей муре,
за стаканом, в ночных разговорах
насобачишься, видит Господь,
наводить иронический шорох -
что орехи ладонью колоть,
уяснишь ремесло человечье,
и еще навостришься, строка,
обихаживать хитрою речью
неподкупную твердь языка.
Но нежданное что-то случится
за границею той чепухи,
что на гладкой журнальной странице
выдавала себя за стихи.
Что-то страшное грянет за устьем
той реки, где и смерть нипочем, -
серафим шестикрылый, допустим,
с окровавленным, ржавым мечом,
или голос заоблачный, или...
сам увидишь. В мои времена
этой мистике нас не учили -
дикой кошкой кидалась она
и корежила, чтобы ни бури,
ни любви, ни беды не искал,
испытавший на собственной шкуре
невозможного счастья оскал.
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
